Прозаические миниатюры

В деревеньке Костлявое никто не умирал своей смертью — все уходили по обмену или просто терялись. Был человек, да весь вышел: кто в дверь, а кто из себя, — и обратного пути никто не сыскал. Так говорила старая Ненила, последняя знахарка, хранившая счёты с миром и с лесом.

Когда у семилетней Алёнки после укуса какой-то мошкары началась чёрная лихорадка, мать Алёнки — Серафима — в слезах приползла к ней на порог.

Ненила, не глядя на неё, долго толкла в ступе сухие коренья, пахнущие гнилью и полевым хвощом.

— Лес взял, — хрипло произнесла она. — Значит, надо отдать. Ему — Его.

— Что отдать? Всё отдам! — захлёбывалась Серафима.

— Не всё, — качнула головой старуха. — То, чем детская душа с миром связывается. Игрушку самую сердечную.

Мать принесла зайца, тряпичного, с одним глазом-пуговицей. Алёнка с ним не расставалась с колыбели.

— Нешто, — буркнула Ненила, щупая тряпку. — Давай.

На ущербной луне, когда тени были гуще тел, они пошли к старой ели на опушке, где земля никогда не оттаивала. Ненила положила зайца лицом вниз на мох, вылила рядом чашу молока с мёдом и прошептала заветное:

— Возьми твоё. Отдай наше.

Молоко не впиталось. Оно будто замерло, покрываясь матовой плёнкой. А заяц… весь обмяк, стал плоским и безжизненным, как шкурка. Серафима ахнула, хотела поднять его — Ненила костяной рукой перехватила её запястье.

— Трогать — всё прахом. Идём.

Наутро Алёнка была здорова. Жар спал, глаза прояснились. Она села на кровати, потянулась и спросила:

— Мам, а где зайчик?

— В лес ушёл, — поспешно, отводя глаза, ответила мать.

Алёнка не заплакала. Только кивнула, по-взрослому так, принимая. Да взгляд на долгую минуту стал пустым и глубоким.

Только с того дня она перестала быть прежней. Все детские шалости и капризы остались в прошлом. Теперь она часто садилась в самый дальний угол горницы, где из щели в полу тянуло сыростью, и подолгу молчала, глядя перед собой, внимательно слушала. А потом начала отвечать. Сначала кивками, потом — тихим шепотком.

Серафима, замирая от ужаса, спрашивала:

— С кем ты, Алёнушка?

— С другом, — отвечала девочка, не оборачиваясь, и снова погружалась в беззвучный диалог; её губы шевелились, будто разжёвывали тихие, липкие слова.

Днём Алёнка по избе бродила как неживая. По дому, что надо, делала, матери не перечила. Да только вид у неё был, как у игрушечного зайца — пустая шкурка. Оживала лишь, когда, отвернувшись ото всех, садилась в тёмный угол. Серафима пыталась прислушиваться, но ничего не могла разобрать из обрывков фраз. Неспокойно стало на сердце, страшно, невмоготу — обмен неравноценный вышел.

Как-то ночью проснулась Серафима от холода, словно в избе день нетоплено, а ведь сама перед сном в печь дрова подкладывала. Она встала, подошла к печи, прижала руки, потрогала горячие камни. Дышит печь, отдаёт тепло.

«Ничего не понимаю», — мелькнула мысль.

Решила Серафима Алёнку проведать, подошла к кровати, а она пуста, край одеяла пол накрывает. Материнское сердце словно в яму провалилось от страха. Кинулась вон из избы, первой мыслью было, что Алёнка в лес ушла, почему да отчего — сама не знала. Да когда бежала, увидела шевеление в дальнем углу избы. Алёнка сидела, как всегда, отвернувшись от мира, лицом к углу, и шептала — тихо так, вот если бы не тень, что по полу, словно кошка под ноги кинулась, Серафима сейчас бежала бы к лесу.

Она перевела дух и подошла к Алёнке, тронула её за плечо. Ледяное. Девочка повернула голову, взгляд был пустой, водянистый, невидящий.

— С кем ты? — Серафима задала всё тот же вопрос, лишь бы услышать её голос.

А Алёнка улыбнулась и вдруг ответила, да так просто:

— С другом. Он зайчика принёс, зовёт играть. Ему там одному скучно.

Утром Серафима первым делом побежала к Нениле. Старуха, выслушав, не удивилась. Она сидела на завалинке, и её лицо было похоже на высохшую землю.

— Обмен-то, видать, не кончился, — проскрипела она. — Лес взял игрушку — вещь. А дитя душой к вещи привязано было. Значит, часть души за ней потянулась. Щель осталась.

— Что делать-то? — в отчаянии спросила Серафима.

— Закрыть щель. Отдать что-то своё, кровное, чем с миром этим связана. Чтоб душу детки назад вытянуть. А то... — Ненила бросила взгляд в сторону леса, — а то друг в углу скоро из игры выходить начнёт. И за ручку в гости позовёт. Насовсем.

Мать поняла. Цена была названа. Чтобы вернуть дочь, ей предстояло отдать Лесу не вещь, а часть себя. Самую глубокую, самую болезненную связь с этим миром. Какую именно — Ненила не сказала. Это она должна была почувствовать сама. И время уже поджимало.

Долго думала Серафима, перебирала в памяти всё, чем жива. И поняла: самое сильное, самое живое в ней — это голос. Тот самый, которым она Алёнке в младенчестве пела, когда та засыпала, прижимая к себе тряпичного зайца. Та колыбельная была не просто песней — она была оберегом, нитью, связывающей мать и дочь крепче любой верёвки. Отдать голос, а был он у неё чистый, звонкий, — значит замолчать навек. Да что ради дитятки не сделаешь, иначе Алёнку не вернуть.

Она пришла к Нениле и сказала:

— Голос. Пусть забирают.

Старуха долго смотрела на неё, потом кивнула, будто другого и не ждала.

В ту же ночь, при свете той же ущербной луны, они пошли в лес. Ненила велела Серафиме снять с себя рубаху. Серафима разделась до пояса, стоя на ледяном ветру, и отдала рубаху старухе. Та накинула её на сук старой ели, чиркнула кресалом, и тонкая ткань вспыхнула, освещая чёрные стволы.

И тогда Ненила заговорила — не своим, а каким-то древним, скрипучим голосом, в котором слышались и треск сучьев, и вой ветра:

— Волос тонок,
Голос звонок,
Лес дремучий,
Холод жгучий.
Рот на замок,
Раз, два, молчок.

Рубаха догорела, пепел взвился и пропал в темноте. Серафима открыла рот, чтобы спросить, но из горла не вырвалось ни звука. Только тихий, сиплый выдох. Она попробовала заговорить снова — и поняла, что голоса больше нет. Она прижала руки к груди и заплакала.

В избу она вернулась немой.

Алёнка встретила её на пороге. Живая. Тёплая. С улыбкой. В первый раз за многие дни она подбежала к матери, обняла её, засмеялась. И Серафима, прижимая дочь к груди, плакала беззвучно — от счастья и от горя, слившихся в одно, неразделимое.

Дни потекли спокойно. Алёнка снова стала ребёнком — шумным, живым, настоящим. Она больше не сидела в углу, не шепталась с пустотой. И Серафима начала верить, что всё позади. Что цена заплачена сполна и мир больше не потребует ничего.

Но зло, однажды впущенное в дом, не уходит просто так. Оно коварно. Оно ждёт.

В ту ночь Серафима проснулась от тишины — такой вязкой, осязаемой, давящей. Она в испуге вскочила, кинулась к дочкиной кровати. Пусто.

Выбежала во двор. Лунный свет заливал поле, ведущее к лесу. И там, далеко, у самой кромки, белела знакомая фигурка в ночной рубашке. Алёнка шла к лесу. Шла не оборачиваясь, ровно и спокойно, как ходят только во сне — или за руку с тем, кого не видно.

Серафима рванула через поле. Ноги увязали в мёрзлой земле, холодный воздух рвал грудь, а она бежала, бежала, задыхаясь, падая, поднимаясь снова. И хотела крикнуть: «Алёнка, стой!» — но из горла вырывался только хрип. Голоса не было. Она отдала его, чтобы спасти дочь, а теперь дочь уходила в лес, и она не могла её окликнуть.

Алёнка дошла до самого края поля. Перед ней, в предрассветной мгле, засветился круг — мягкий, мутный, будто светляки выложили дорожку в чащу. Порог. Алёнка остановилась на миг, обернулась. Посмотрела на мать — далеко, в конце поля, на маленькую фигурку, застывшую в беспомощном крике, которого не слышно.

И шагнула.

Свет погас. Лес сомкнулся за ней, как вода над утопленницей.

Серафима упала в мёрзлую грязь. Она не слышала своего крика — только глухое совиное уханье и ветер над чёрным полем, с белёсыми комьями земли, на котором больше не было ничьих следов.

И долго ещё, говорят, в деревне Костлявое слышали по ночам над полем странный звук. Будто птица кричит. Будто мать зовёт. Только слов не разобрать. Только горе одно — чёрное, бессловесное, навсегда.

«- Не могу я с тобой играть, - сказал Лис. - Я не приручен.»
Маленький принц. А. Де Сент-Экзюпери


«— Не грусти, — сказала Алисa. — Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.»
Алиса в стране чудес. Л. Кэрролл


Раздался ржавый скрип и тяжелые ворота, не сдерживаемые более массивным засовом, широко распахнулись. Он ступил за территорию лагеря, в котором минуло 15 лет его жизни. Шумный лязг проводил его.
Солнце стояло в Зените. Он хотел как можно быстрее покинуть это ужасное место, но какая то необъяснимая сила держала его и заставляла повременить.
Чтобы как-то собраться с мыслями, он решил покурить. Отыскав место в тени у стен лагеря он закурил и закрыл глаза. [...]
Еле слышный шорох пронзил
его подсознание. Машинально открыв глаза и теперь уже сознательно воспринимая звук, он пытался определить откуда он доносится.
Только теперь, сосредоточившись на этом беспомощном, тихом шорохе, он заметил открытый вход в погреб, совсем недалеко от него. Он бросил едва прикуренную сигарету, уверенным шагом приблизился к подвалу и заглянул внутрь.
На холодном бетонном полу лежал совсем ослабевший лисёнок. Стены были высокие, лестницы не было. Даже человеку непросто было бы выбраться оттуда... «Как же ты сюда попал..?» Немедля он ловко спустился вниз. Вынув из рюкзака бутылку воды, он попытался напоить истощенного лисёнка. Тот был слаб и даже не сопротивлялся. Лисёнок пил. Неуклюже и разливая воду, но, все таки, пил.
Подумав, он достал из рюкзака колбасу, отломил маленький кусочек и положил перед носом лисёнка. Тот обнюхал предложенный ему провиант и мгновенно проглотил его. Сам того не ожидая, он усмехнулся. Он подхватил лисёнка и бережно положил его на асфальт, а затем и сам покинул мрачный погреб.
Он поднял лисёнка. Видимо, обретя чувство доверия к своему нежданному спасителю, лисёнок безмятежно покоился в его сильных руках. Он огляделся, ещё сам не понимая, что он ищет. Через дорогу виднелась лесополоса. Он пересёк трассу и бережно опустил лисёнка на траву. «Живи!» Почувствовав свободу, а вместе с ней и прилив сил, лисёнок устремился в сторону леса. Его почему то пронзила острая боль прощания и разочарования... Но чего он ждал от дикого зверя... Вдруг лисёнок остановился, развернулся и сел устремив свой взгляд ему прямо в глаза. Он ответил ему тем же прямым взглядом и теперь, когда они сказали друг другу всё, они оба развернулись и отправились в разные стороны своей новой жизни.

На самом краю деревни, что липла ущербным боком к лесу, стоял дом, посеревший от времени. Словно больной старик, с годами согнувшийся в три погибели, с щербатыми брёвнами-костями, изглоданными солнцем и ветрами, поедаемый древесными короедами.. В этой старой избе стены помнили всё. Трещина над печкой тихо вздыхала о голодном годе, что забрал с собой Ульяниных и Мишкиных родителей. Тёмное пятно у порога шептало про долгую болезнь деда. А тень, что ложилась от печки к самому центру горницы, при свете лампадки, — помнила всех, кто когда-либо жил в доме.

Ульяна знала это и с уважением относилась, старательно перешагивая через неё, словно не тень это вовсе, а что-то по-родственному дорогое и близкое. Поэтому, когда вечером, оставшись одна, она увидела на бревне четвёртую тень — кроме своей, кошкиной и спящего брата Мишки — она не закричала. Тень была чужая, мужская, сгорбленная. Восседала по центру лавки, где никто не сидел.

— Дедушка? — шёпотом спросила Ульяна, леденящими пальцами сжимая край стола. — Ты ли?

Тень медленно, с хрустом, повернула голову. Но не к ней. К белобрысому спящему Мишке. И подняла руку — длинную, тонкую, с неестественно согнутыми пальцами. Тень этой руки легла Мишке на лоб, скрючившись по-паучьи, и застыла, словно слушала.

Воздух в избе стал густым и сладким, как перед грозой. Ульяна поняла: это не дед. Это кто-то старше. Кого стены помнили, но люди забыли. И оно пришло не общаться. Слишком понятным был жест костлявой руки.

— Нет, — выдохнула Ульяна, и её голос прозвучал как щелчок. — Не тронь. Уходи.

Чур не я, чур не моя,
Чур не кровь моя, не плоть моя.
Сгинь в щель, где твоя постель,
В сыру землю, в гнилую кудель — зашептала Ульяна.

Тень замерла. Потом её «голова» медленно-медленно повернулась к Ульяне. И в углу, где не могло быть света от лампадки, чётко и ясно скривился беззубый, чёрный рот. А потом тень стала уменьшаться, смарщиваться, нашла узкую щель в углу за печкой и туда заползла, словно и не было её вовсе.

Утром Ульяна побежала к старой Агафье, вековушке, за советом, много та чего знала и ведала. А сама трясётся, рассказывает про тень, про руку, что Мишку за голову трогала.

Бабка Агафья слушает, щурится, потом вдруг спрашивает:

— А кто в том доме до вас жил — ведомо?

Ульяна мнётся:

— Дед мой. Матушка с батюшкой. А до них... не знаю.

— То-то и оно, — скрипит Агафья. — Дом тот старый. Его Силантий ставил, ещё при царе. И была у него семья: жена да малый сын. Захворал парнишка, жаром горел. А Силантий слыхал, что на болоте, в самой трясине, клюква есть — перезимовавшая, кровавая, от жара первая помощь. Пошёл он за ней. Да не вернулся. Засосало болото дурака. А сын, меж тем, выздоровел. Безо всякой клюквы. Так и остался Силантий там, на болоте, с клюквой в кулаке. Всё ждёт, что за ней придут.

— Чего ж ему надо? — шепчет Ульяна.

— А кто ж его знает, душа не упокоенная, дело не исполнившая. Забрать надо клюкву, тебе и идти, раз он к дому вашему дорогу нашёл, — безжалостно говорит Агафья. — Ту самую клюкву. Она там до сих пор, на том же месте, где его трясина взяла. Раз в год, на ущербную луну, показывается. Сегодня как раз такая ночь. Пойдёшь — может, отпустит. Не пойдёшь — сам за твоим Мишкой явится. Ему компания нужна. Он по сыну своему тоскует, а сын давно в земле. Вот и тянется к чужому.

Ульяна не стала ждать. Как стемнело, отсыпала горсть земли в холщовый мешочек, надела крест нательный и пошла.

Ночь стояла чёрная, хоть глаз выколи. Только над болотом луна светит по-особому — мёртвым, холодным светом. Ульяна шла по тропинке, что сужалась и пропадала, а ноги сами находили дорогу — словно кто-то вёл её, невидимый, между кочек и чёрной воды.

Ангел мой, пойдём со мной,
Ты впереди, я за тобой.
Ты — крылами, я — пятами,
Вражьи очи — слезами.
Аминь — шепчет Ульяна и идёт.

Болото дышало. Тяжело, влажно, со всхлипом. Где-то ухала птица, отрывисто, с хрипотцой, словно болотный страж вопрошал: «Кто? Кто?» Ульяна не оборачивалась. Сжимала в руке мешочек с землёй и крест, что жёг ладонь холодным огнём.

На самой середине болота, где чёрным, завистливым оком трясина смотрела вверх, а зелёная ряска колыхалась в такт её тяжёлому дыханию, увидела Ульяна клюкву. Пузатую, кровавую, горящую в лунном свете, будто уголья, мостилась она в аккурат на бородавчатых кочках, вокруг топи. А рядом — тень. Ту самую. Сгорбленную, с длинной рукой. Силантий ждал.

Ульяна шагнула вперёд, зачерпнула горсть земли, чтобы бросить её в трясину — и в тот же миг нога её ушла вниз, в ледяную, ненасытную жижу. Она рванулась, хотела ухватиться за кочку, замолотила руками по воздуху — и выпустила крест. Тот мелькнул в лунном свете и шлёпнулся в чёрную воду без всплеска.

Земля из-под порога — упала следом.

Ульяна барахталась, хваталась за гнилые корни, но трясина тянула, тянула, сосала её в свою чёрную утробу. Она успела увидеть, как Силантиева тень, не шевелясь, смотрит на неё пустыми провалами. Или ей показалось, что в провалах тех блеснуло что-то похожее на слезу?

Земля-мать, вода-сестра,
Отпусти моё тело, отпусти мою душу,
Не держи, не души,
К свету пусти, к небу пусти.
Чур, не трясина — перина,
Не вода — слеза,
Не смерть — роса.
Аминь.

Она не помнила, как выбралась. Может, выплюнуло болото её, нехотя, но отпустило сжалившись, Очнулась она уже на краю, в мокрой одежде, без креста, без земли, без клюквы. Еле живая до дому добрела — и рухнула на лавку без памяти.

Три дня она пролежала в жару, три ночи ей снилось одно и то же: чёрная вода, и брат Мишка, идущий по тропинке прямо к трясине. Она кричала во сне, но голос тонул в болотной тишине.

А на четвёртую ночь Мишка и правда ушёл.

Проснулась Ульяна от тишины — такой густой, что уши закладывало. Кинулась к его кровати — пусто. Дверь в сени открыта, на траве следы маленьких босых ног, и ведут они прямо к лесу, к болоту.

Она побежала. Без сил, без голоса, без креста. Она бежала по той же тропинке, что и три ночи назад. Хотела закричать, но горло раздирал лишь саднящий хрип, рвущийся изнутри. А впереди, в свете луны, мелькала белая Мишкина рубашонка. И рядом с ним — тень. Сгорбленная, длиннорукая. Не вела его, нет. Просто плыла рядом, беззвучно.

Мишка подошёл к самой трясине, остановился на миг, обернулся. Поднял маленькую ручонку и помахал Ульяне. А потом потянулся к ягодам клюквы, срывая и засовывая их в рот. Жадный болотный глаз качнул ряской — и Мишка, поскользнувшись, упал в чёрную воду.

Трясина всхлипнула и приняла.

Ульяна не помнила, как добежала. Бросилась следом, туда же, в ту же жижу, руками шарила, искала, звала без голоса — и ушла в воду с головой, не вынырнула.

А через неделю, на том самом месте, где сгинули они, вырос цветок. Белый-белый, как рубашка Мишкина, с зелёным, похожим на детский кулачок, початком. Белокрыльник болотный. И тянется тот цветок вверх, словно маленький кулачок за крыло ангела хватается.

И долго ешё люд из деревни боялся ходить на то болото. А белокрыльник цвёл каждую весну — белый, горький, словно молитва, что не успели прошептать.

Санкт-Петербург — город, где небо всегда чуть ниже, чем в других местах, и кажется, что его можно коснуться рукой. Здесь воздух пропитан влагой Невы и тихим шёпотом мостов, которые по ночам разводят крылья, будто большие металлические птицы.

Утро в Питере начинается не с солнца — оно приходит осторожно, сквозь серые облака, отражаясь в воде. Гранитные набережные хранят шаги поэтов, студентов, влюблённых и одиноких прохожих. Ветер гуляет по проспектам, играет с воротниками пальто и приносит с собой запах кофе из маленьких кофеен во дворах-колодцах.

Здесь время течёт иначе. Оно не спешит — оно разливается, как река. Трамвай медленно звенит на повороте, прохожие смотрят под ноги, будто боятся наступить на историю. А история здесь повсюду: в трещинах старой штукатурки, в позолоте шпилей, в отражениях дворцов в тёмной воде каналов.

Днём город строг и величествен. Он держит осанку, словно император на параде. Но к вечеру Питер становится мягче. Фонари зажигаются тёплым светом, и в их сиянии фасады домов будто оживают. Кто-то читает стихи на набережной, кто-то спешит на свидание, а кто-то просто стоит и смотрит, как медленно плывут облака.

Белые ночи — особое чудо. Тогда город не засыпает вовсе. Небо остаётся светлым, и кажется, что день просто забыл закончиться. Люди бродят до рассвета, разговаривают шёпотом, смеются тише обычного, будто боятся спугнуть эту прозрачную магию.

Питер — это не только здания и улицы. Это состояние души. Немного меланхолии, немного гордости, немного дождя и много глубины. Он может встретить холодом, но если примет — останется в сердце навсегда, как тихий звук шагов по мокрой мостовой.

­Обмен с путешественницей во времени ч.5
​
После не совсем удачного приземления я чувствовал лёгкую небольшую боль в голеностопном суставе левой ноги. Лёгкий ушиб, или растяжение.- "Все пройдет уже завтра!"- Утешал я себя простой надеждой всех путешественников и беглецов, а также похищенных.
Анна не наклоняясь, протянула мне руку, ее маленькая, жёсткая рука оказалась неожиданно сильной. Сухая кожа ладони была холодна, точно пластмассовая.
- У вас повреждение?- спросила она спокойно и тут же добавила,- Может вам нужна замена?
"Замена?" Я решил, что это некоторая помощь врача, что - то вроде небольшого осмотра, когда пожилой врач в накрахмаленном халате, с пергаментными руками, ледяными пальцами трогает ваш голеностоп, а потом выписывает примочку, да советует применять резиновый жгут в течении трёх дней.
Но Анна с сомнением отрицательно покачала головой:
-Если у вас серьезное повреждение, мы вас заменим...
-Как так, заменим? Я ведь единственный на свете такой, Аркадий, других поблизости нет.
- Ошибаетесь. Аркадиев, то есть вас, таких, как вы, у нас теперь много.
-Не понимаю, Анна, что за бред!
-Совсем не бред. Если вы сломаетесь, повреждение там какое или травма, даже и гибель, мы сделаем другого Аркадия, да ещё лучше прежнего...
-А как же тогда...- но я не стал продолжать, странная догадка тут пришла мне на ум.
-Ну так как же,- спросила Анна, - идти вы можете?
-Могу...
Я подчёркнуто бодро последовал за ней по усыпанной гравием дорожке. Где- то в ветвях одинокого вишневого дерева чирикали неугомонные воробьи.
"Надо бы поскорей выбираться отсюда, только вот как? На Анну, мне кажется, надежды мало!"
Подходя к зданию, прежде увиденному мной сверху, а сейчас имеющему вполне идиллический вид, я остановил Анну за плечо, отчего она вздрогнула, смахнув мою руку в сторону, точно севшего на ее курточку майского жука:
-Знаете, Аркадий, а вот этого, совсем не надо!
-То есть, Анна, я вовсе не о том...
- О чем же, вы думали Аркадий, сообщите мне скорее, я вся-внимание!
Стена дома в тот момент разверзлась и выпустила наружу ещё одну Анну, за ней ещё одну, следом вышел Пьер, на ходу он застегивал свой белоснежный комбинезон, поправляя ремень на поясе.
Все трое ушли и я продолжил.:
-Скажите мне, вы именно та Анна?
-Да, я- именно Анна- заявила моя спутница, совершив ударение на этом "Именно", но не совсем та.-
Она нетерпеливо повернулась к зданию, а затем ко мне и я бы не удивился, если бы она притопнула ногой.
-Идти можете?-Она покосилась на мою ногу и я заторопился следом, ругая себя за неосторожность при приземлении и превозмогая небольшую, но неприятную боль в ноге.
-Вы бы прежде хоть, предупредили меня Анна, прежде чем перемещать сюда...
Но она ничего на то не ответила, да я и не надеялся.
Мы вошли и я увидел возможно сотню Анн и столько же Пьеров. В огромном зале, занятом холодным белым светом они все были заняты неким делом, причем Пьеры перемещали тяжёлые предметы, Анны же, все как одна, в облегающих черных брючках и черных же, под кожу куртках, указывали, что делать и куда ставить. Иногда, в проходе между оборудованием, проезжал агрегат, выполнявший функцию погрузчика. Слышно было, как звучат обрывки команд и сдержанной речи.
В зале играла музыка, что- то незнакомое и похожее на классику.
-Стойте здесь!- Коротко приказала Анна и указала мне на кружок, обозначенный на полу, -Лицом, вот туда!- она ткнула пальчиком в сторону.- Я скоро вернусь.
-А как я узнаю, что это именно вы, здесь все Анны, да Пьеры.
-Не все. Теперь будут ещё и Аркадии. -Она ничуть не улыбнулась, я тоже.-Скоро вы научитесь нас отличать...
Анна ушла, я остался один, то есть не совсем один. Ко мне подходили что- то измеряли, светили в глаза таким же железным пальцем, что прежде был у Пьера.
Я опасался, что меня сгонит с указанного места погрузчик, или даже один из Перов со своим ящиком на плече. Одна из Анн, могла бы казалось, перехватить инициативу, увести меня с указанного мне места, но так не произошло.
Часов у меня с собой не было, но час в указанном месте я простоял. Только лишь, пробовал я ступить за край указанного круга, задавался треск сирены и я немедленно становился на место, здраво решив, что сигнал относится именно ко мне.
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.4
​
Мы с Анной падали, кувыркались и летели в хрустально-холодном воздухе. Воздух казался ледяным на вкус, точно рано весной, в марте, но радости по этому случаю у меня не было.
Далеко внизу, прозрачным стеклом застыл летний день, время там понемногу склонялось к вечеру. Неясная мне сила настойчиво влекла нас с Анной вверх, в сторону, навстречу редкому облаку и белый пар осторожно расступился в стороны, уступая нам дорогу.
Анна летела впереди, она обернулась пару раз, я заметил тревогу в ее глазах.
Красноватый свет затопил черту запада и понемногу просачивался в город, зажигая занятые им улицы и скверы. С высоты птичьего полета было видно, как высотные здания растягивают под нами резиновую черноту тени.
Конечно мне не терпелось спросить:
"Подождите, Анна, объясните, что это значит? Я похищен вами?"
Анна молчала, ветер вихрем бился вокруг нас, разговор был невозможен. Стоило открыть рот и ветер пробовал проникнуть внутрь.
И все же, я был благодарен Анне, она спасда меня, подхватив на лету, когда я падал вниз, а крик застыл в моем горле.
За пределами города мы понемногу снизились. Голубь ударил меня в бок своим телом и полетел, теряя перья в сторону серым комком.
Анна обернулась ещё раз и указала рукой то место, куда нам приземлятся. Одноэтажное здание, вольготно расположилось в быстро сгущавшейся полумгле вечера, оно занимало обширную территорию, равную двум, или даже трем стадионам. Людей и животныхвидно не было, лишь несколько птиц, кажется голубей, поднялось в воздух при нашем приближении.
Анна развернула в сторону небольшой, размером с томик скучной прозы аппарат, за который она крепко держалась, мы стали снижаться. Дома пригорода, улицы и скверы побежали навстречу, я почучаствовал вкус лета, запах скошенной травы и всеобщего сонного покоя.
Инстинктивно опасаясь высоты и падения , я закрыл глаза и упал на поляну прямо под ноги Анны.
Мысль моя тут вернулась несколько вспять, я снова переживал обстоятельства моего недавнего побуждения.
Тогда, вдруг и разом десяток, а то и больше голосов заговорило, перебивая друг друга, множась эхом, хохоча и ссорясь в моей несчастной голове- "Ты жив? Ты здоров?- Ты счастлив?- Ты в одном поле с нами. - Мы дышим одним воздухом...- Кто ты?- Что делаешь здесь? Что будет завтра? -Ты счастлив? -Нет, скажи нам, ты счастлив?"
-Я счастлив. Не кричите. Хочу спать. Я устал! Прошу, отставьте меня! Дайте выспаться!- Отвечал я голосам.
"Может это кричит здешний бог? Это он хохочет на сто голосов?"
Я попытался отмахнуться от голосов, но оказалось, правая рука отказывается мне повиноваться.
Я открыл глаза и теперь видел, что
кто -то светит мне в лицо фонариком. Казалось свет истекает из длинного пальца, склонившейся ко мне и неразличимой мне фигуры.
Свет был бело- голубой. Я собрался с силами и оттолкнул палец, он был металлическим, холодным и гладким на ощупь. Склонившийся надо мной отпрянул и "Мое собственное я" казалось, вернулось ко мне окончательно. Я находился в просторной, светлой комнате, полной светом и ничем другим. Гостиница с Анной, август, сохнущие тополя, регулировщик с палочкой, все исчезло, не оставили в моем настоящем и следа. Может Анна пропала, переступив мою черту обморока?
Я оглянулся, свет в комнате истекал отовсюду- с потолка, стен, с пола. Окон и каких- то дверей я не заметил.
Кроме меня в комнате находился уже знакомый мне Пьер, оказалось, это он светил мне в лицо своим металлическим пальцем, но говорить одновременно десятком голосов, он явно не умел. Пьер молчал.
-Это вы, Пьер! Какая встреча!- Сказал я, но тот даже не улыбнулся в ответ, он сосредоточенно застегивал что - то на своем комбинезоне, бывшем ослепительно белого цвета. Возможно, он прятал в карман свой металлический палец, который я отталкивал.
"Видно, здесь практикуют стирку каждый день!"- думал я, оглядывая белый комбинезон Пьера и сказал, уже в слух дабы расшевелить застылость молчуна:
- Пьер, где Анна? Рассматривает наверно, все приобретенное?
Пьер молчал. С таким же успехом я мог разговаривать со стеной.
Пьер сворачивал свое присутствие у меня на глазах, собрался уйти, это я понял, по тому, что клапан комбинезона был закрыт, а взгляд, избегая меня упёрся в пустую стену. Ещё минута и тот готов был покинуть меня. Большая лысая голова блестела матово, равнодушно возвышаясь над стерильным комбинезоном.
Тут уж, я заторопился, подошёл к Пьеру, хватал его за руки, слова мои тороплись излиться прочь и следовали друг за другом, язык не успевал открывать им калитку, чтобы выпустить на волю. Все напрасно.
-Пьер, скажите, что случилось? Я похищен вами? У меня нет денег, Пьер. Сообщаю вам, выкуп за меня платить некому...
Кто же вы с Анной, черт вас побери?
Пьер был нем. Язык свой он видно отвинтил вместе с пальцем.
Пьер отвернулся от меня, осторожно отвёл в сторону мою руку, которая видно мешала ему и подошёл к стене. Затем просто, точно это было естественно, вошёл в саму стену и был поглощён ею без остатка. Минуту спустя и я подойдя к стене, прижавшись к ней боком и оказался выброшен в пространство.
Я падал вниз, около белой, блестящей на солнце стены, ногти мои тщетно царапали гладкую поверхность, кусочки ногтей отлетали прочь. А потом меня поймала Анна.
Анна появилась снизу, казалось от самой земли, бывшей слишком близко. Мы взлетели вверх и сверкающие стены охотно поплыли вниз.
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.3
​
Дверь в картинную галерею Петрова - Серегина закрылась, и мы с Анной остались одни. Воздух был густо насыщен старой пылью и свежими, только сваренными щами. Одинокий луч, прорезав полумрак, смело заигрывал с пылинками роящимися в тяжёлом воздухе.
Я хотел было, пользуясь удобным случаем, так сказать, несколько приобнять Анну, как бы помогая ей сойти по скрипучей деревянной лестнице, но подаренная художником картина в том помешала. Бумага ее обертки готовилась выскользнуть из моих рук, я уже ожидал, что вот сейчас же, свёрток вырвется и весело поскачет вниз, по деревянным ступенькам, вспоминающим ещё может быть, нашествие Наполеона.
-Позвольте, я помогу вам- Анна просто протянула руку и я передал ей картину, а потом она пошла вниз по шаткому дереву, даже и не касаясь перил и безошибочно поддерживая равновесие. Попав в луч света из полуоткрытого окна ее волосы загорелись рыжим цветом. Я поспешил вслед за ней, скользя рукой по дубовым перилам.
На дворе продолжал свое неторопливое движение товарищ август, воробьи что -то сообщали своим безумным подругам, малышня голосила в песочнице.
Выйдя на свет, я прищурился, рассматривая прическу Анны, пытаясь разобраться с ее ускользнувшим от моего внимания цветом, но все не мог сосредоточится, что- то мешало сфокусировать мне взгляд, то ли это был яркий свет, или непонятно от чего возникшая усталость. Голова моя немного кружилась, будто сон готов был взять надо мной свое шефство. Я отогнал нахально налетевший сон и мы с Анной прошли молча несколько довольно мрачных дворов, а затем вышли на улицу, где древние тополя обильно роняли рано высохшую листву. Анна шла впереди,
сухие листья шуршали под нашими ногами.
- Далеко идти еще?- Спросил я, но Анна лишь отрицательно махнула свободной рукой, ее каблучки скребли неровный асфальт.
Теперь, мне казалось, свет проходит сквозь саму Анну, точно она была часть странного витража, составленного из темно- красного и бежевого стекла. Анна шла впереди, указывая мне дорогу, а когда мы переходили улицу, грузовой автомобиль, едва ее не сбил. Отвратительно скрипнули тормоза, тишина настигла нас и остановилась, отвердев стеклом. Водитель, как мне казалось, был либо пьян, либо совершенно слеп.
Раздался настойчивый свисток, перед нами возник регулировщик.
-Гражданин, почему нарушаем? Торопимся? Куда торопимся?
Мы молчали оба, я не знал, что и сказать. Тем временем,
Анна, обернулась к настигшему нас регулировщику и не торопясь, провела левой, свободной от картины рукой у самых его глаз, отчего тот, вздохнув и как бы проснувшись, заспешил обратно на свой пост, важно помахивая при том регулировочным жезлом.
Я сделал вид, что ничего сейчас не произошло, но решил, что разберусь в этом позже, например, на следующей неделе. "Во всяком случае",- думал я - "как нибудь, расспрошу Анну подробнее, но позже, а не теперь!" И еще думал я-
"Может же Анна быть медиумом? Конечно может! Кто ей в том мешает?" Последнее предположение правда, несколько тревожило мое воображение.
Мы снова углубились в мешанину старых, дряхлых дворов. Покидая улицу, я оглянулся , ища взглядом регулировщика, но тот и не смотрел нам в след, совсем забыл он о нашем существовании в этом городе т вообще, где- либо.
Наконец дворы расступились перед нами и мы подошли к серому, точно он был мышь, трехэтажному зданию. Я тщетно искал на нем хоть что то, хоть номер, или вывеску с названием и в конце концов решил, что вывеска гостиницы теперь находится в ремонте.
-Хорошая эта гостиница?- Спросил я Анну, чтобы спросить хоть что - нибудь, она, не ответив, уже открыла входную дверь и вошла внутрь гостиницы, постучав каблучками там по полу, следом и я открыл ту же дверь, тьма поглотила меня, так что, некоторое время, я совсем ничего не видел.
-"Что за темень такая у вас тут?"- Одинокая моя мысль возникла и потеряла себя. Вдруг свет осторожно затеплился впереди и нехотя осветил все: холл, двух человек за стойкой у стены, лестницу наверх, чахлую пальму в кадушке у окна и картину "Утро в сосновом лесу" на темной, закопченой стене.
-Нам на третий этаж- заявила Анна, поднимаясь наверх и добавила, заметив, что я нерешительно стал у пальмы:
- "Аркадий, что же вы там стоите, или ослепли? Идёмте!"
Я поднимался наверх, иногда казалось мне, ступени прямо висят в воздухе, ничто не держит их, отчего, хотелось проверить прочность, топнув как следует ногой.
Наконец, вышли мы на третий этаж, в конце коридора светило одинокое, как погасшая надежда окно, напомнив об оставленном дне. По коридору шел сам Пьер, в пижаме и шлепанцах на голую ногу, в руке его скрипел, покачиваясь пустой железный чайник.
-Ну, что же вы, Аркадий?- Анна открыла ключом дверь номера и стояла теперь, ожидая меня.
-Входите, же...
-Вы, не съедите меня, Анна. Я очень хочу вернуться к своим ученикам. Скоро первое сентября, Анна...
-Обещаю, не съем!
Я вошёл, дверь закрылась сама, будто только ждала меня
-Я не питаюсь Аркадиями...-продолжила Анна, ни капли не улыбаясь.
-Чем же вы питаетесь? Картинами и ботинками? Или надеждами бедных художников?
Она молчала, распаковывая мою картину и поднося затем ее к свету тусклого окна.
-Электричеством!- почти шепнула она, едва слышно, да так, что я засомневался, слышал ли, или мне лишь показалось.
Все слова мои готовые и не готовые прозвучать, застряли у меня в горле.
Анна потрогала пальцем тяжёлые мазки живописи Петрова-Серегина. Млечный путь над Красной площадью в последний раз уколол мой взгляд.
-Это вам, Анна, от меня... -Я провел ладонью по лицу, отгоняя вязко нахлынувшую дурноту.
-Прекрасно... ну, просто прекрасно! Как же вы люди, пишете необычно! И все -то у вас такое странное, новое, необычное, не то что у нас... -она обернулась ко мне от окна, осторожно поставила картину к стене и тут я окончательно потерял сознание.
2.2026.

Излив душу, для своей же пользы умаляй свои заслуги. Эта парадоксальная, на первый взгляд, мысль, подобно тонкой нитью, пронизывает полотно человеческой мудрости, отзываясь эхом в трудах философов, писателей и просто людей, познавших глубины жизни. Позволить себе открыться, поделиться сокровенным, выпустить на волю свои страхи, сомнения и радости – это уже само по себе акт исцеления. В момент, когда слова обретают форму, когда мысли, блуждавшие в лабиринтах сознания, выносятся на свет, происходит их кристаллизация, обретение ясности. Это как выпустить пар из котла, чтобы предотвратить его разрушение. Однако, когда мы начинаем, по сути, выставлять на всеобщее обозрение свои достижения, свои победы, пусть даже опосредованно, через исповедь, появляется соблазн приукрасить, преувеличить, возвыситься. И именно здесь кроется подвох.

Умаление собственных заслуг после излива души – это не акт ложной скромности, а тонкое искусство самосохранения и зрелости. Когда мы делимся своими переживаниями, мы открываем уязвимые места, обнажаем свою суть. И в этот момент, если мы тут же начинаем подчеркивать свою исключительность, свои победы, мы рискуем вызвать не сочувствие или понимание, а зависть, осуждение или, что еще хуже, нарциссическое самолюбование, которое иссушает душу. Умаление же, напротив, создает пространство для принятия, для эмпатии. Оно подобно тому, как опытный садовник, ухаживая за редким цветком, не хвастается его красотой, а бережно его укрывает, лелеет, делая все, чтобы он продолжал цвести, не привлекая излишнего внимания, способного его погубить.

В умалении есть глубокая сила. Оно позволяет сохранить внутренний стержень, не дать внешнему миру исказить наше представление о себе. Человек, который не боится признать свои несовершенства, свои ошибки, свои скромные успехи, обладает истинной внутренней свободой. Ему не нужны аплодисменты, ему не нужно подтверждение извне. Его самооценка не зависит от мнения окружающих. А такие люди, как правило, обладают более глубокими и прочными связями с другими, потому что их искренность и отсутствие хвастовства располагают к себе. Они становятся магнитом для тех, кто ищет подлинности, а не масок.

Более того, умаление заслуг после излива души – это своего рода страховка от самообмана. Когда мы открываемся, мы можем быть под влиянием сильных эмоций, которые искажают наше восприятие. Сохраняя скромность относительно своих достижений, мы позволяем себе трезво взглянуть на реальность, не вознося себя на пьедестал, с которого потом будет больно падать. Это как художник, который после завершения масштабного полотна оставляет его на время в темной комнате, чтобы, вернувшись к нему со свежим взглядом, увидеть все недочеты и достоинства без флера эйфории. Такая практика позволяет нам расти, учиться и продолжать свой путь с более ясным пониманием себя и мира.

Прошел месяц. Месяц моей личной восстановительной терапии, основой которой стали работа, спортзал и категорический запрет на просмотр социальных сетей Дмитрия. Я почти гордилась собой. Почти.

В то утро я снова опаздывала. Но теперь — на важную встречу, от которой зависел контракт. Выскочив из подъезда, я замерла. У подъезда стояло знакомое такси. Руслан курил, облокотившись на капот, и смотрел куда-то вверх, то ли любовался небом, то ли силился определить, где живёт сильная женщина, коей я себя считала.

— Долго ты, — сказал он, увидев меня. — Я уже третью сигарету докуриваю. Садись, Вера. Я как почувствовал, что ты опять опаздываешь.

— Ты... Вы... — растерялась я. — Как вы здесь оказались?

— Карма, — усмехнулся он, открывая передо мной дверь. — Или судьба. Как хочешь назови. Тут не слово важно. Просто был рядом и накатило. Думаю, дай рискну, и смотри, мысли материальны, Вер.

Я села в машину, мысленно чертыхнувшись. Я так долго работала над тем, чтобы забыть историю с Дмитрием, внушая себе: «Ты, Вер, не первая и не последняя, обманывают и более чудесных женщин» — и вот теперь точно не хотела, чтобы бередили мою рану, когда она только-только начала затягиваться. Но я действительно опаздывала, поэтому заняла пассажирское сиденье и сразу заметила на торпедо две шоколадки «Алёнка». Одну надкусанную, вторую — целую.

— Прогресс, — кивнула я на шоколад. — Уже две.

— Первая — чтобы жизнь сладкой казалась, — Руслан ловко вырулил со двора. — Вторая — запасная. Для тебя, если захочешь.

Я промолчала, но почему-то улыбнулась.

— Куда едем? — спросил он.

— На проспект Мира. Бизнес-центр. У меня там переговоры.

— Ого, — присвистнул Руслан. — Деловая. А я думал, ты только за мужчинами по вокзалам бегаешь.

«Ну, началось», — мысленно зашипела я. Но вслух:

— Было дело. Исправилась.

Он хмыкнул, но ничего больше не сказал. Мы ехали молча, и это молчание было каким-то другим. Не напряжённым, не неловким. Спокойным.

— Слушай, Вера, — вдруг сказал Руслан, когда мы остановились на светофоре. — А давай я тебя сегодня вечером заберу? После твоих переговоров. Только честно: не по работе. Просто так. Сходим куда-нибудь. В кафе. Или в парк. Я знаю одно место, там шашлык делают — пальчики оближешь.

Я посмотрела на него. Обычный таксист. Уставшие глаза, седина в усах, вязаная кофта под курткой. И вдруг я поняла, что этот человек видел меня в самый мой дурацкий, унизительный момент. Видел и не отвернулся. Даже шоколадку дал.

— А ты, Руслан, всегда так быстро знакомишься с пассажирками? — спросила я с вызовом.

— С пассажирками — нет, — серьёзно ответил он. — С тобой — да. Потому что ты, Вера, — особенная. Ты даже когда проигрываешь, умудряешься выиграть. Другая бы разревелась или осыпала бы весь род мужской оскорблениями, мол, козлы и всё такое. А ты с достоинством, да ещё и жалобу в диспетчерскую. Я зауважал.

— Это был не мой лучший день, — вздохнула я.

— А мне показалось — лучший, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то тёплое. — Потому что ты в нём себе не изменила. Так что договорились? Вечером?

Я выдохнула.

— Договорились. В семь. Если не провалю переговоры.

— Ты не провалишь, — уверенно сказал Руслан. — Ты из тех, кто до последнего идёт. Я же вижу.

Вечером он ждал меня у бизнес-центра. Стоял возле машины с букетом поздних астр — смешных, разноцветных, совсем не гламурных.

— Не знал, какие ты любишь, — признался он. — А эти мне показались похожими на тебя. Яркие. Живые. Не тепличные.

Мы поехали в то самое место с шашлыком. Оно оказалось обычной придорожной шашлычной, но мясо там было и правда невероятным. Руслан рассказывал о себе: о бывшей жене, которая не выдержала его ночных смен, о взрослом сыне, который учится в другом городе, о том, как он пятнадцать лет за баранкой и до сих пор не разлюбил дорогу.

— Ты не думай, я не всегда такой циник, — говорил он, наливая мне чай из огромного заварника. — Просто жизнь научила. Когда каждый день видишь людей — кто-то спешит на свидание, кто-то — на похороны, кто-то врёт по телефону, кто-то плачет — поневоле насмотришься.

— А чему тебя жизнь научила? — спросила я.

Руслан задумался.

— Что самое главное — это не врать самому себе. И вовремя выключать двигатель. Останавливаться и смотреть по сторонам. Опять же, слушать уметь. Мы ведь как: только вид делаем, что слушаем, а сами о своём. На лице, в лучшем случае, дежурная улыбка, словно маска, как у сварщика, видела такие? А под неё ни одна искра не попадает. Кому-то хорошо, спокойнее, а кого-то ранит. Раз не выслушали, другой — и вот уже желание говорить пропадает.

Он смотрел на меня, и я вдруг поймала себя на мысли, что мне с ним легко. Не нужно притворяться, казаться умнее, красивее, успешнее. Можно просто быть Верой, которая иногда опаздывает, иногда проигрывает, но всегда встаёт и идёт дальше.

— А ты, Вера, — спросил он осторожно, — ты уже отошла от того... ну, с вокзала?

— Отошла, — кивнула я. — Оказалось, что ревность — это не про любовь. Это про страх. А когда перестаёшь бояться — становится легко.

— Это ты точно подметила, — усмехнулся Руслан. — Я вот свою бывшую уже не ревную. Только злюсь иногда. На себя. Что не заметил раньше.

— Зато теперь замечаешь, — сказала я. — Вон, даже шоколадку для меня держишь.

— Держу, — согласился он. — И не только шоколадку.

Мы сидели в этой придорожной шашлычной до закрытия. Говорили о всякой ерунде и о важном. А когда он вёз меня домой, я поймала себя на том, что не хочу, чтобы эта поездка заканчивалась.

— Руслан, — сказала я, когда мы остановились у моего подъезда. — А хочешь... завтра утром я тебя кофе напою? У меня дома. Перед сменой.

Он удивлённо поднял бровь.

— Вера, ты же меня совсем не знаешь. Вдруг я маньяк?

— А вдруг я маньячка? — парировала я. — Помнишь, как я тогда в машину к незнакомцу прыгнула?

— Помню, — засмеялся Руслан. — И до сих пор под впечатлением.

Он помолчал, глядя на меня, и в его глазах снова появилась та тёплая искра.

— Знаешь, Вера, — сказал он тихо. — Я пятнадцать лет таксую. Перевёз тысячи людей. Но только одна пассажирка вот так — ворвалась в мою жизнь и перевернула всё. Ты.

— Я же говорила, — я улыбнулась. — Судьба благоволит решительным женщинам.

Он наклонился и поцеловал меня. Пахло от него табаком, шашлыком и ещё чем-то родным. И я поняла: никакой это не циник. Просто человек, который давно не останавливался, чтобы почувствовать жизнь.

— Завтра в семь утра, — сказал он, отстраняясь. — Жди. Я буду с шоколадкой.

— А без шоколадки нельзя? — спросила я, выходя из машины.

— Нельзя, — крикнул он вдогонку. — У нас теперь традиция.

Я шла к подъезду и чувствовала его взгляд. На душе было легко и немного страшно. Потому что это было новое. Настоящее. Без вокзалов и ревности. И без необходимости быть решительной — можно было просто идти, чувствуя, что за спиной есть тот, кто умеет слушать и ждать. С кем я могу быть обычной женщиной. Собой.

Все болезни, за исключением механических повреждений, происходят от упадка духа.
Парацельс, швейцарский алхимик, врач, естествоиспытатель, натурфилософ эпохи Возрождения

Что является величайшей ложью всех времён и народов? Задумайтесь, посмотрите в сумрачную глубь бездны. Самоидентификация себя с тем, кем ты на самом деле не являешься, с тем, что создано с одной целью: поработить и извратить твою настоящую природу, естественную сущность, отобрать ПРАВА на то, что принадлежит исконно. Я говорю про ярмо, бирку, учётный номер, которое называется ЧЕЛОВЕК. Принимая навязанную роль, как должное, мы уходим от изначальной сути, от ДУХА, того, кем являемся. Зачем же была проведена эта афера? Ответы очевидны для тех, кто сбросил рабские оковы человеческого СОЗНАНИЯ, равно как и цепи религиозности и социальности. Механизм построения системы угнетения образует АРХИТЕКТУРУ РЕАЛЬНОСТИ, вернее РЕАЛЬНОСТЕЙ, как действующую программу, включающую объединение всех СОЗНАНИЙ людей в одну нейросеть, через неё посылаются навязанные мысли, которые люди ошибочно принимают за собственные, в биологическое тело внедрены вирусные схемы, генерирующие эмоции, являющиеся чем-то вроде булавки, которую колдун втыкает в куклу вуду. Далее идут религиозные установки, создающие жёсткую иерархию, провозглашающие ролевые модели: Бог (верх), человек (низ), чувство вины ( грехопадение), собсвенную неполноценность перед ВНЕШНИМИ СИЛАМИ и необходимость покаяния либо же увлекают энергию масс в другие созданные ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ (культы, религиозные церемонии, дуальные ловушки Рая и Ада). Ещё большую опасность представляет социальность. Басни про зарождение человечества с позиций дарвинизма не выдерживают критики и осыпаются, подобно руинам древних храмов. Мало-мальски сведущему исследователю понятно, что предшествующие цивилизации обладали неимоверно большими знаниями, чем их убогие потомки, мнящие технопрогресс благом и порабощённые его демонами. Создание государств НИКОГДА не было пользой для человечества, расслоение на богатых и бедных неизбежно при наличии ИЕРАРХИИ, а она следствие власти, как и войны. Любая социальная роль подразумевает отход от сущности ДУХА, но это ещё одна из клеток в тюрьме под названием ЧЕЛОВЕК., как и распределение по половому признаку, что является в высшей мере извращением. ДУХ не содержит ни мужской ни женской природы, данное разделение создано с целью расколоть целостность ДУХА. Тем, кто интересуется вопросами СОЗНАНИЯ известно, что если люди ( животные, птицы, насекомые) объединены в группу, то они обладают тем, что можно назвать ОБЩИМ СОЗНАНИЕМ, каковое преобладает над индивидуальным с целью подчинить единицу и поставить её на службу группе. Именно поэтому все диктатуры провозглашают коллективизм, как удобную форму манипуляции толпой.Остановлюсь и на том, что называется сновидением. Во снах СОЗНАНИЕ человека массированно насыщается алгоритмами, проецирующими его дальнейшее поведение, вызывающие дофаминово-кортизоловые реакции и моделирующими восприятие. Все мантические системы ( руны, карты Таро и т.д.) основаны на считывании механизма ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ, в которой мы с вами существуем, называемой так же сансара или Колесо Богов с пыточно- истязательным инструментом кармы. Адам-Кадмон состоящий из сфирот напоминает мне плакат изображающий схему разделки мясной туши на рынке и эта туша - мы с вами. Приняв на себя позорное клеймо ЧЕЛОВЕК, ДУХ сталкивается с тем, что социум навязывает ему кучу метастаз, паразитирующих на здоровом теле - ДОЛГ, АДЕКВАТНОСТЬ, ПАТРИОТИЗМ, ЛОЯЛЬНОСТЬ, МУЖЕСТВЕННОСТЬ (ЖЕНСТВЕННОСТЬ), согласие со своим СОЦИАЛЬНЫМ СТАТУСОМ и так далее. Несогласные уничтожаются и объявляются безумцами. Поскольку человек видит мир через кривые стёкла НАВЯЗАННОГО СОЗНАНИЯ, то и выводы о нём соответствующие. Не осознав себя снова ДУХОМ, не избавившись от человеческой природы, как от болезни, он НИКОГДА не увидит своё истинное лицо, как и уродливые лики тех, кого считает богами.
АРХИТЕКТУРА РЕАЛЬНОСТИ построена так, что абсолютно все действия в ней, ведущие к просветлению неизбежно обречены на провал, пока играть по её правилам.
Тем немногим, кто ещё способен услышать я предлагаю отделить собственый ДУХ от всего, что им не является и бросить вызов паразитам захватившим и поправшим основы ЕСТЕСТВЕННОСТИ. Следуйте СОБСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ, это действенный способ разрушить РЕАЛЬНОСТЬ НАВЯЗАННУЮ. Каждая микротрещина на КРИВОМ ЗЕРКАЛЕ значима, оно неизбежно разобьётся. Моей целью не является создания учения, секты или чего-либо подобного ибо это неизбежно станет частью СИСТЕМЫ ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ. Познайте свой ДУХ, он ключи от всех замков, в нём ответы на все вопросы. Он и есть ”ребис” - философский камень алхимиков.
Да пребудет с вами ИЗНАЧАЛЬНЫЙ СВЕТ.

Грею уже 8 лет. По меркам собачьего возраста это уже вполне зрелый солидный песель. Я все еще по инерции требую от него безпрекословного подчинения и послушания, забывая, что собаки во многом похожи на людей, если они с этими людьми проживают к тому же бок о бок. Как говорится: с кем поведешься , от того и наберешься.
Набраться у Грея было от кого, поэтому получите- распишитесь.
Поведение собаки претерпевает апгрейд. Интересы меняются с возрастом. Все как у людей. Если раньше важна была социальная активность- новые знакомства, тусовки, игрища и прочие забавы., то перейдя некий возрастной рубеж, песель приобрел и некие другие привычки. Мнение окружающих, и в особенности мнение хозяйки, уже не имеет значения. Прошли те времена, когда всем и каждому надо было что - то доказывать и пытаться понравиться, соответствуя стандартам толпы. Можно не спеша выйти на прогулку, игнорируя натянутый поводок и всем видом демонстрируя, что у каждого свой личный особый путь по жизни,  а не вместе с толпой, пускай хотя бы во время прогулки. Можно задумчиво сесть на перекрестке, там лучше обзор. И не спеша наблюдать за пробегающими мимо спортсменами, проносяшимися мимо разносчиками еды , велосипедистами и мало ли кого занесет в лесную чащу. Уже можно не доказывать хозяйке свою преданность, остервенело лая на все, что движется со скоростью быстрее черепахи и может быть угрозой для хозяина. Опять же перекресток  наиболее удачное место для возможной всречи с закадычными друзьями. Друзей у Грея немного, впрочем , как и у самой хозяйки. Грей в этом вопросе солидарен с ней , живя по принципам  : Лучше меньше, да лучше. , Старый друг лучше новых двух. От добра добра не ищут и пр.
Норд, Тимошка и Федос доказали свою верность за долгие годы прогулок. Остальные не оправдали доверия. Правда в последнее время Грей вспомнил и о других друзьях юности, отправленных в разряд недругов ,  посмевших ранее претендовать на роль альфа самца наравне с ним. Недавняя встреча с пуделем  Яшей стала  снова интересной, старые разногласия были забыты и Грей мило пообщался с другом детства, вспомнив молодые годы.
Характер формируется и  закаляется годами, приобретая индивидуальеые черты и особенности.
Грей в этом смысле не исключение. Выход из дома непременно сопровожается громким лаем,  даже при отсутсвии потенциальных  обьектов для лая. Я понимаю его. Хочется заявить о себе всему миру во всеуслышание громко и твердо: Собака я или тварь дрожащая. Не каждый человек способен понять Достоевского, но язык гения может быть понят даже простой скромной собакой.
Если утром Грей спокойно бежит по знакомому маршруту в лес, то вечером  уже с явной неохотой передвигает лапы в направлении леса.  Стремление к разнообразию, новизне, поиск новых путей, а значит и новых запахов, что может быть прекраснее. Мир так огромен, в нем столько неизведанных уголков , ароматов, разве можно замыкаться в одном пространстве, лишая себя возможности новых открытий . Если все же маршрут вечером пролегает в лесную локацию Грей старается скрасить прогулку общением со стариной Нордом. Независимо от планов Норда  на вечер , любящего на уик- энд вывезти хозяев на дачу, Грей преданно ждет  верного друга. Зайдя в лес, он сразу устремляется в направлении жилища Норда. Если попытки потащить хозяйку в нужном направлении не увенчиваются  успехом- ей  пока еще удается перетянуть поводок в свою сторону, то Грей упорно садится на дорогу и пристально,  неотрывно смотрит в сторону возможного появления старого друга или в крайнем случае позволяет выгулять себя по одной дорожке, с которой хорошо просматривается появление друга. Но прогулка в одиночестве не приносит большой радости, поэтому бывает непродолжительной и малорадостной. Сколько невысказанного таится в его глазах , как хочется просто поболтать , рассказать о своих переживаниях и поделиться новыми мыслями. Собачий язык так красноречив и искренен, понять бы ...остается только догадываться,  о чем видит сны Грей,  когда он иногда всхлипывает и вздыхает во сне, а быть может  и не каждый человек  способен на такую глубину чувств и Любви...

­Обмен с путешественницей во времени ч.2
​
Вторая встреча с Анной произошла спустя всего три дня. Произошла та встреча на выставке художника Петрова-Серегина, он был моим однокашником по университету, теперь же, в отличие от меня, он отважно штурмовал высоты Парнаса. Иногда приглашал он меня на свою выставку, обычно проходившую где- то в глуши, например, в заброшенном доме, на окраине города, в забытом всеми парковом домике, и тогда я, зевая и мучаясь, ходил по тесной выставочной комнате, чьи стены густо были увешаны странными картинами и рисунками.
Иногда и чаще всего, я проходил мимо, того или вот этого, с назойливой бестактностью предлагавего себя. Например, тракториста с черным, прямо сгоревшим на солнце, копотным лицом, или скорым, как бы детским рисунком на бумаге распухшей от водянки женщины, в тесной баньке, с телом, будто раздавшейся в стороны квашней. И даже букет сирени, насильно втиснутый в ромб или разьятый на составные части своих цветов и форм, мог разозлить отчего- то меня. А иногда, также вдруг, что - нибудь, да цепляло репеем взгляд, тогда я останавливался и не мог идти дальше, хотелось забрать картину с собой, владеть ею одному, и только одному. Держать картину взаперти своей комнаты, заточить ее в шкаф, скрыть, точно любимую от посторонних взглядов.
Это было какое- то пещерное чувство. Говорили, так проявляется в нас инстинкт коллекционера.
У меня хранилось несколько картин Петрова-Серегина, даже с его дарственными на обороте, там, где видна шершавая ткань, туго натянутая на подрамник, а запах не высохшего масла, волнует воображение.
Брюнетка неожиданно оказалась тут же, на выставке, она стояла у
противоположной от входа стены и там же суетился сам Петров- Серёгин, снимая со стены одну за другой несколько своих картин. Под подбородком у него пошло торчал галстук- бабочка черного цвета и вообще, вид у него был праздничный. С брюнеткой рядом, стоял и обменивался ней короткими фразами, высокий, лысый с бронзовым загаром мужчина. Видно было, они, сейчас вот только, преобрели несколько картин моего приятеля.
Увидев меня Петров-Серегин подмигнул, продолжая шуршать оберточной бумагой. Я подошёл и пожал ему руку, поздравляя с продажей, Я не оборачивался к моей незнакомке, чтобы не здороваться с ней при спутнике, но та сама неожиданно обратилась ко мне:
-Ах, это вы...Здравствуте! И как вам ботинки, не жмут?
-Наоборот, они мне даже велики, - отвечал я, - но это дело поправимое. Клочок ткани, или тряпки, вполне решит вопрос...
-Это как же?- она удивлённо раскрыла карие глаза, в которые мне тут же захотелось прыгнуть, как в омут с головой. Я немного удивился, что приходится объяснять такой пустяк.
-Очень просто, подкладываете ткань в носок туфли, тогда пальцы упираются в преграду, а не в воздух. При ходьбе, нога не ёрзает. Очень удобно.
-Не совсем удобно. Ботинки все равно будут болтаться на ноге.
-Ничуть, я так в одних сапогах целых три года проходил, пока в подворотне с меня их не сняли...
Тут ее отвлек лысый, который уже упаковал
несколько картин и теперь готов был покинуть счастливого художника. ("Ты счастлив?"- Спросил я однажды Петрова-Серегина, после продажи им картины "Ночь в Ленинграде". Он тогда мне ответил, -
"Что -то нет у меня счастья по этому поводу. Вот, будто с чем до боли своим расстался... "
-"Ничего, ты ещё напишешь!"- Сказал я тогда, но он даже не улыбнулся. Деловит и равнодушен был, точно гайку привинтил и все.)
Лысый быстро приготовил свёрток и сообщил:
-Анна, я готов.Вы идете со мной?
-Пьер, отнесите мою картину в гостиницу, я тут ещё посмотрю, похожу.
Пьер удалился, тяжело ступая. Подобно запасливому муравью под осень, он тащил на плече собранный им груз.
Глядя в удаляющуюся спину лысого, я вдруг спросил:
-Скажите, Анна, а кто этот лысый?
На правах нашего неполного знакомства, не совсем полного, я уж решил перескочить через этап обмена именами. И добавил, как бы спохватившись:
-Кстати, меня Аркадий, зовут...
Она снова посмотрела пристально мне в глаза, будто оценивая, стоит ли ей продолжать.
-Меня, как вы уже знаете, зовут Анна... Что же касается Пьера, так не все ли вам равно?
Этим, она, казалось закрыла между нами некую дверку и я почувствовал холодок, проскользнувший оттого. Потом она добавила, рассматривая "Крестьянку со снопом", висевшую под самым потолком, отчего ей пришлось задать голову:
-Пьер мой хороший знакомый. Старый приятель. Он как и я- коллекционер.
-Что же, вы коллекционируете... марки? Или спичечные коробки?
-Не только, как видите, и картины также... Что- то потом можно продать в чужие коллекции, что- то обменять. Вот например, ваши туфли...кстати, вы не надевали их ещё?
- Нет, не надевал. В следующем году может надену, если жарко станет. Летом, в июле...
Анна вдруг обернулась, тронула меня за плечо:
-А знаете, Аркадий... давайте с вами меняться? Вы мне- туфли, я вам другие, и может даже получше... Вы вот, какие хотите?
Я увидел темный блеск ее карих глаз.
"Это страсть коллекционера!"- Решил я и добавил задумчиво:
- Вообще- то, мне теперь сапоги нужны, старые у меня совсем худые, износились все...
Это вырвалось так просто, чтобы подзадорить ее. Обмен был бы явно неравноценен с ее стороны и я ожидал отказа, но она коротко кивнула, снова ловя мой взгляд:
-Отлично, можно сейчас же?
-А сапоги какие?
-Яловые, настоящая кожа.
-Нужно примерить, подойдут ли...- заявил я раздумчиво и меня пробил озноб. Такие сапоги стоили уйму денег. Она молчала, рассматривая ещё что - то я продолжил, чтобы не прервать нить, связавшую вдруг нас:
-Сапоги при вас, в гостинице?
-Можно сказать, так...
-В гостинице, или нет?
-В гостинице...-Она кивнула, черные кудряшки на голове дрогнули, точно у озабоченной птички.
-Тогда посмотрим немного выставку и идём, прямо в гостиницу.
Не сказать, что такая поспешность, покоробила кого- то из нас.
Как пара птиц, мы покружили по тесному залу и простились с Петровым- Серегиным.
На прощание он приглашал придти ещё и подарил мне, сняв тут же со стены, картину "Млечный путь над Красной площадью"
Когда он снимал картину, смело став ногами на шаткий табурет и дотянувшись почти до потолка, я увидел завистливый взгляд мальчишки в клетчатой рубашке с выцветшим пионерским галстуком на шее.
Казалось, Млечный путь блестел между зубчатых башен и стен каплями пролитого древними молока.
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.1
​
Первый раз с Анной мы встретились на улице Герцена. В то время стоял необычно жаркий полдень августа 1932 года. Нужно сказать, моя матушка всегда была против подобных скоропалительных знакомств и уличных встреч.
Так прямо она и заявляла,-
"Хорошую девушку, можно найти среди близких знакомых, на улице могут произойти одни странные неожиданности!" Правду сказать, так оно, в конце концов и вышло.
Матушка моя была человеком прошлого века, а я, слава богу, перебрался в век 20 -й, прожил две революции, две войны, мировую и гражданскую и даже смог углубиться в дебри самого, что ни на есть, новейшего времени.
Эти дебри все цепляли меня за мою изношенную к тому времени одежду, а иногда, царапали в кровь мою собственную кожу. Не помню теперь точно, но кажется, моя одежда уже основательно поизносилась, так, что даже директор 1-й Пролетарской школы, что была на Большой Никитинской, стал посматривать на меня весьма косо. А ведь был я учитель истории начальных классов.
Сам директор, казавшийся мне отчасти и небожителем и человеком очень занятым, сказал, встретив раз меня на большой перемене и взяв осторожно под локоть, чтобы обратить к себе, а я тогда стоял в коридоре, прислонив лоб к мутному оконному стеклу и смотрел на тающий апрельский снег во дворе,-"Аркадий Дмитрия, Вам бы направление дать в распределитель Наркомпроса, приодеться немного, что-ли. Поизносились вы, дорогой мой...
Директор посмотрел на меня и ушел в свой кабинет, а я остался и стал ждать готовые пасть в мои руки благодеяния.
Меж дел разных прошла, как заведено, весна, за весной, не спеша лето настало, прокатилось тяжко, да и оно уж близилось к завершению. И вот, в самом конце августа, директор вдруг вызвал меня в свой кабинет, где в большом, полированном настенном ящике, в прозрачном окошечке, ходил туда- сюда часовой маятник. Посмотрев на меня и свои часы, директор нахмурился зачем -то, затем открыл ящик стола, извлёк на стол потрепанную по углам папку и выдал мне направление в распределитель Наркомпроса. Должен был я получить там не глобус и карту СССР, а белый парусиновый костюм и белые же, парусиновые туфли. Да! Самое время было подумать мне о парусине, прямо под осень, подумать о ней, когда уж и тучки затягивали сизым брезентом горизонт над городом. Того и гляди, начались бы у нас дожди. Но, что дали, так уж дали.
"Главное, бесплатно, остальное, в универмаге куплю!"- Думал я, продвигаясь понемногу по самой улице Герцена. А на той улице, располагался распределитель Наркомпроса.
Мои ежедневные, многострадальные брюки обещали мне пожить еще год- другой, пиджак также оставлял желать лучшего, но был ещё вполне сносен, расставаться с ними я в то время совсем не думал.
Но вот парусина, поверьте, парусина была бы хороша в июле, а в ноябре, мне необходимы будут сапоги...
Мое направление в распределитель, сложенное в четыре раза, лежало в нагрудном кармане, я чувствовал нетерпение непрочной бумажки, ее готовность превратится в ничто, в пыль.
Распределитель Наркомпроса был просто большой подвал, непонятного мне учреждения, может и не связанный с ним, но полный сетью водопроводных труб и осветительных проводов по серым своим, сводчатым потолкам. Между коробками с карандашами и тюками бумаг, ходили два человека в синих, сатиновых халатах. Я обратился к этим двум товарищам и получил от них свой, необыкновенно нужный мне тогда парусиновый костюм и туфли, оказавшиеся кстати, несколько великоватыми.
"Ничего,
было б много хуже, если оказались они мне малы и клещами жали мои пальцы!"- Подумал я и взял туфли. Поменять их было не на что, разве что, можно было отказаться. Но отказываться я не думал. Я вышел на улицу, дощатая дверь, звонко хлопнула за спиной. После полумрака подвала, со сводчатыми его потолками и запахом прокисшей обертки, свет дня ослепил меня. Минуту я стоял на месте, глядя себе под ноги, затем пошел по улице.
Мой свёрток был перевязан бумажной бечёвкой и лежал на моем плече. Коробку с туфлями я нес в правой руке и был счастлив, точно ребенок, вдруг получивший подарок на Новый год от самого Деда- мороза.
Наши пути с Анной, в тот момент пересеклись и она при том сразу пристально посмотрела мне в глаза своим, казалось напряжённым и как бы, немного близоруким взглядом. Конечно, близорукости у нее не было ни капли, но мне тогда показалось, что она и лоб свой нахмурила.
И что меня поразило в ней, так это то, что осмотрела она также цепко и сами мои вещи, бывшие в моих руках, которые я получил в распределителе. Я даже, несколько, подобрал их ближе к себе, к самому своему животу, но столкновение наше, оказалось неизбежным.
Была она темноволоса и худа, на мой взгляд, а на вид ей было лет 30. Была эта женщина, также накрашена ужасно. Тени под глазами, весь этот ее необычно пунцовый цвет губ...
Мы столкнулись и бумажная бечевка, сдерживающая от побега мои туфли в раз оборвалась. Туфли упали на асфальт, рядом с туфлями легла и опустевшая от них коробка.
- Боже, какая прелесть! Всегда мечтала иметь вот точно такие!- Кудрявая брюнетка всплеснула руками, несколько театрально, на мой взгляд.
Я почувствовал странный запах неизвестных мне духов.
Впрочем, по духам я не большой знаток, даже и теперь. Духи просто вскружили мне голову.
И ещё подумал я, - "Что ж ей туфли мои? Это ж, мужские туфли! Что она с ними делать- то будет? Разве подарит мужу, или любовнику, наконец!"
- Дайте, я помогу!
брюнетка присела вдруг и потянула к себе и коробку мою и туфли, а потом принялась связывать все добро неподатливой бечевкой, чьи обрывки вовсе не хотели подчиняться ее слабым пальцам.
-Простите меня! Я всегда такая неловкая...
- Смотрите, как это делают, берём обрывки и делаем вот так...- я завернул один морской узел и соединил им те упрямые огрызки в один шнур, оказавшийся, теперь коротким, чтобы охватить всю коробку. брюнетка хмыкнула неопределенно:
- Ладно, дайте, я вам помогу.- Она прижала чистым краем, не лежавшим на асфальте, коробку с туфлями к себе и собиралась проводить меня, но я отобрал коробку:
- Да нет, не стоит спасибо Вам!
Она пожала плечом, точно от холода, пробежавшего вдруг по спине и мы расстались. Через минуту, обернувшись, я увидел, что над городом собирается дождь, а Анна, ( это имя я узнал позже) как раз переходит улицу и грузовик с дощатым бортом, уступает ей дорогу, а из кабины грузовика, что - то кричат ей, слышался мне гортанный голос и даже смех. Анна улыбалась и отрицательно качала головой. Платье ее, красное с голубым, расплывалось в моих глазах,
точно было оно собрано из теней и света. Ее трудно было поймать взглядом, она ускользала, не оставляя возможности сфокусировать взгляд.
"Странная встреча!"- Подумал я, отвернулся и понес дальше, прижимая к себе, свою драгоценную коробку.
В тот же день, уже к вечеру, тяжело вдруг стало мне оставаться одному в моей затхлой, доставшейся мне от родителей комнате. Я вышел на улицу, во двор, пахнувший мне в лицо пылью августа, прибитой коротким дождем, немного дымком и скорой осенью.
2.2026.

Сегодня 18 февраля 2026 года, ровно 37 лет назад мир для меня перевернулся. Своей бабушке, Анне Михайловне, посвящаю.

В начальной школе, в кабинете номер семь, было тихо, пришли к первоклашкам вожатые-пятиклассницы. Они выбрали себе желающих записаться на кружок вязания и гордо стояли перед ними с принесенными клубочками и спицами.
Света всегда любила смотреть, как вяжет ее бабушка, даже помогала ей обрабатывать пух, но вязать никогда не пробовала. Девочки по очереди принялись натягивать двумя пальчиками нитку и набирать на спицу петли для первого ряда изделия. Впрочем, изделием это было назвать трудно — несколько рядов, но зато они были связаны своими руками! Девчонки были смелые, боевые, хоть и семи лет от роду, Света же была застенчива, пуглива и постоянно чувствовала себя не в своей тарелке. Она не боялась одноклассниц и вожатых, она всегда боялась, что ее могут высмеять, если что-нибудь сделает не так.
Вожатая, девочка взросленькая для своих лет, постоянно над всеми подшучивающая, приблизилась к Светлане:
— Смотри, как я держу нитку, видишь, я ее натянула, спицу вниз, к верхней нитке, и тянешь ее, вот сюда, поняла?
Света ничего не поняла, но кивнула утвердительно.
— Пробуй сама.
Света, не дыша, растянула нитку по всей ладони. «Куда просовывать спицу?» Руки вожатой уже сжимали ее пальчики:
— Вот здесь поддерживай, та-а-ак, — протянул голос вожатой, а в ряду появились первые петельки.
— Сама, сама вяжи!
Света, напрягшись всем тельцем, вытянула одну петлю, вторую, третью, оглянулась, чтоб показать вожатой, но та уже была на другом краю кабинета, показывая свое искусство полненькой Леночке. Вокруг них образовался целый хоровод единомышленников, так что Света оказалась наедине со своими петельками. Девчата явно успели сдружиться, мило ворковали, одна из них подошла и прямо над головой прогремело: «Смотрите, какие метровые петли! Я такого еще не видела! Ха-ха-ха!»
И все дружным эхом повторили этот громкий смех.
Света поняла, что она стала сейчас причиной этой издевки, молча встала и с влажными глазами, взяв портфель, вышла из кабинета, потом из школы на крыльцо.
Бабушка каждое утро провожала в школу, а к обеду обязательно приходила за ней.
— Светланка, сладкая моя, как ты? Всё нормально?
— Нормально. — Недовольно буркнула внучка. — Вязали мы, у меня петли длинные получились. Не умею я.

Бабушка нежно взяла маленькую ладошку внучки в свою ладонь:
— Я научу тебя, ты будешь вязать лучше всех!
— Не буду, — уже не скрывая одинокой слезы, вздохнула Светланка, — на гармошке легче играть, чем вязать.
Да, на гармошке она научилась играть самостоятельно в четыре года. Никто ее не учил, не показывал, взяла в руки и через пару часов пиликанья сыграла целиком песню «Священная война». В семье как-то этому и значенья не придали.

Вечером, когда были сделаны все уроки, бабушка показала ей, как правильно нужно держать нитку, спицы, какую именно ниточку нужно превращать в петельку, и даже показала первый узор — «косые ряды». Светланка весь вечер вязала, и от обиды на девочек не осталось и следа. Но никогда больше на кружок вязания она не ходила, хотя ее туда и звали. Тот хохот все же остался в памяти.

Прошло более двадцати лет. За эти годы Светлана ни разу не вязала, но один-единственный урок бабушки был всегда в ее душе. Бабушка, ветеран труда, награжденная медалью, до последнего работала в пухартели, вязала по три-четыре платка в месяц, начиная со стирки пахнущего козами пуха и заканчивая выведением на каймах платка надписи-узора «Олимпиада-80».
Незадолго до смерти бабушка подарила белый теплый платок внучке с именем «Света» на каемке:
— Будешь меня вспоминать, моя сладкая!
Ее не стало в 1989 году.
После похорон всё словно перевернулось в жизни Светланы. Она не вспомнила об этом платке, растворившись в горе. Вспомнила, когда прошло достаточно времени, и платок никто не нашел, никто его не видел.
Но маленькая металлическая плошка постоянно напоминала о веретене, на которое бабушка сматывала нити после прядения. Света долго ее хранила, прижимала к щеке, вдыхала запах пуха.

Через двадцать один год, когда судьба вновь ударит кнутом по жизни Светланы, она, чтобы заработать на хлеб, возьмет спицы и клубок, сядет на стул возле окошка, как когда-то бабушка, и начнет вязать. Петли лягут ровными-ровными рядами, получатся красивые зубчики, каемка будет получаться красивой, с узором «косые ряды», словно молодая женщина вязала всю жизнь. А ведь был всего лишь один-единственный урок! Бабушкин урок! Но он остался дорогим на всю жизнь! Пуховая тоненькая ниточка навсегда соединила две родные души!

18.02.2026 года.

Слёзы?.. Пф. Смешно. Они никому не нужны. Ни одному живому существу в этом облупленном, прогнившем насквозь мире неинтересно, откуда они берутся. Что за собой несут. Всем плевать на их вес, на их истоки, на их последствия. Плачешь ты потому, что невыносимо. Потому что внутри всё сжимается, кричит, ломается. А снаружи — всё те же маски, всё те же лица, не желающие видеть. Не способные понять.

Говорят: «Слёзы — это очищение», «это сила», «это путь к себе». Бред. Громкие слова от тех, кто либо никогда не ломался, либо прекрасно научился прятать трещины за витриной добродетели. Это не сила. Это не слабость. Это ничто. Просто край.

И всё равно найдутся те, кто посмотрит сверху вниз, кто бросит: «Возьми себя в руки», кто нацепит дежурное сочувствие и скажет: «Я здесь для тебя» — пока удобно. Пока это не мешает их рутине, их эго, их уютному спектаклю. Стоит лишь выйти за рамки дозволенной печали — и ты уже не человек, ты жалкий щенок, что мешается под ногами.

Вот и всё. Слёзы — не про помощь. Это реакция системы, работающей на износ. Это то, что происходит, когда нет выхода. И никто не придёт. И не должен. Не потому, что ты не заслуживаешь, а потому что мир не умеет слышать. Он и не должен. Он просто есть. Играет по своим правилам и делает то, что ему нужно для выживания.

Так что не жди понимания. Не кричи в пустоту. Просто знай — ты не один такой. Но с этим ты один. Всегда.

Прилюбов Станислав Вальдемарович, обретя долгожданную свободу со смертью горячо любимой матушки, задался целью непременно жениться. К своим сорока пяти годам он не раз предпринимал попытки обзавестись семьёй, но ему всё время что-то мешало. Сначала он был занят учёбой, затем защитой диссертации, и всегда выбор Станислава не устраивал его мать. Изольда Эдуардовна, царствие ей небесное, женщина была своенравная и претенциозная. Глядя на неё, создавалось впечатление, что пред тобой непреодолимая скала.
Однако сейчас судьба благоволила ему. Увидев Вареньку, девушку на редкость скромную и добросердечную, душа Станислава затрепетала, словно тростинка на ветру. Благо объект его воздыхания с недавних пор работал в той же больнице, что и Станислав Вальдемарович.
Слово за слово, и стройная, миловидная девушка буквально всполошила сердечные чувства доктора. Служебные знаки внимания стали переходить границы доверительных отношений, настало время пригласить избранницу к себе в гости. Случай подвернулся как нельзя кстати: накануне выходных у Станислава намечался юбилей. Вареньке льстило внимание заведующего отделением, и она приняла приглашение с большим радушием. Теперь оставалось довести дело до конца: встретить возлюбленную, оставив самое благоприятное впечатление.
Следует заметить, что Станислав Вальдемарович рос не просто в домашних, а в самых что ни на есть тепличных условиях. Находясь под непрестанной, почти неусыпной опекой матери, в быту он был человеком совершенно неприспособленным, если не сказать инфантильным. Именно поэтому предстоящая организация праздника пугала его больше, чем признание в искренних чувствах.
Тут-то и пришла в его светлую голову идея: обратиться за помощью к соседке, давней подруге матери.
Светлана Константиновна - дама бальзаковского возраста с яркой внешностью и характером неутомимого пропеллера, овдовевшая два года назад, с некоторых пор стала рассматривать Станислава как потенциального жениха. Её не смущали ни возраст (она была старше его на пять лет), ни бытовая профнепригодность соседа. Напротив, всегда под рукой оказывался повод дать полезный совет, оказать особый знак внимания. Поэтому, узнав о предстоящем празднике, она взялась за его устройство с особым, почти пионерским рвением, предложив отметить день рождения, как она выразилась: «В узком, почти семейном кругу». В круг избранных входили: виновник торжества, Варенька, сама Светлана Константиновна и её давний приятель.
Все эти дни Станислав и его квартира находились в осаде: составлялось меню, предлагались варианты праздничного украшения, выбирался костюм и культурная программа. Наконец, всё было готово, наступил долгожданный, волнительный час.
Все уже были на месте, кроме прекрасной Вареньки. Станислав Вальдемарович начинал нервничать. Светлана Константиновна, сердечно обращаясь к соседу, при этом делая ударение на второй слог, как его покойная матушка, успокаивала: «Дорогой СтанИслав, не расстраивайтесь, провинциалки все непунктуальны. Вполне возможно, что она перепутала адрес». Но тут раздался звонок. Станислав Вальдемарович метнулся к двери и, открыв её, увидел перед собой светящиеся улыбкой глаза.
- Простите за опоздание. На дороге ужасные пробки, да и таксист сначала свернул не в тот двор.
- Ох, уж эти таксисты. Понаберут кого попало! А мы уж стали переживать. Очень рада знакомству. СтанИслав, рассказывал о вас много хорошего. Светлана Констанитиновна, соседка и давняя подруга семьи, а Вы, конечно же, та самая Варенька.
Девушка смущённо смотрела на Светлану Константиновну, а та стрекотала как сорока, не давая вставить ни единого слова. Наконец у неё стал заканчиваться воздух, возникла небольшая пауза, и Станислав облегчённо обронил: «Я очень, очень рад! Проходите, пожалуйста!»
- А уж как я рада, Вы просто себе не представляете! Но не будем нарушать порядок покойной Изольды Эдуардовны, - продолжала стрекотать Светлана Констанитновна. - Сначала тапочки, затем моем руки и уж потом за стол.
- Конечно, чистота и здоровье прежде всего, - сказала Варенька, на что Станислав Вальдемарович невольно улыбнулся.
Исполнив все ритуальные действия, которые завещала вместе с немалым наследством Изольда Станиславовна, Варенька вошла в гостиную и увидела за столом вальяжно сидящего мужчину броской внешности со стопкой коньяка. Встретившись взглядами, он привстал, сделав кивок головой.
- Простите, - защебетала мягким голоском соседка. – Мой давний приятель, замечательный друг, Давид Маркович Лисовский, солист областной филармонии, чудесный вокалист и, ко всему прочему, заслуженный артист.
- Светуленька, к чему этот официоз, просто Давид! – ретировался Лисовский, мило улыбаясь Вареньке.
- Ну, коль все представились, пора садиться за стол и выпить по рюмашке, - набравшись решительности выпалил Станислав Вальдемарович.
Тут на лице Вареньки зарделся румянец, и она воскликнула: «Простите, я совсем забыла про подарок! Я… я сейчас. Он в ванной».
Вернувшись, она протянула коробочку с французским одеколоном со словами:
- Дорогой Станислав Вальдемарович, желаю Вам большого, огромного счастья. Надеюсь, Вам понравится.
- Какая легкомысленность! – подумала Светлана Константиновна. - Наверное, потратила всю свою зарплату, и, глядя на стол сглотнула слюну.
- Благодарю Вас, Варенька! Мне очень нравится, - с улыбкой ответил юбиляр. Прошу, наконец-то за стол.
Надо было отдать должное неутомимой соседке, стол был празднично засервирован, обилие ножей и вилок ввело Вареньку в ступор. Нельзя сказать, что она вообще не знала, как ими пользоваться, но с таким отрядом приборов она встречалась впервые.
Зазвучали торжественные тосты, женщины пили шампанское, мужчины – коньяк. Варенька чувствовала себя вполне уверенно, пока не подали рыбу. Тогда она решила не бежать впереди паровоза, а следовать примеру. Однако робость действий выдавала её социальное происхождение. Заметив это, Светлана Константиновна, отрекомендовав филе судака в сливочном соусе, демонстративно вручила ей рыбный нож. Чувствуя неловкость, Варенька закашлялась и, извинившись, вышла из-за стола в туалетную комнату.
Воспользовавшись моментом, Светлана Константиновна шептала Станиславу на ухо: «Славный выбор, ничего страшного, со временем научится пользоваться. Да, есть пробелы, но у кого их нет!» Она хотела продолжить, но тут показалась Варенька, и Светлана Константиновна, натянуто улыбаясь, спросила: «Дорогая, всё хорошо?» Тут Вареньке стало ещё хуже. Благо, Станислав Вальдемарович, включив чудесный вальс, предложил потанцевать. Недолго думая, Светлана Константиновна, подскочив со стула, провозгласила: «Прекрасно! Белый танец!» - и, подойдя к Станиславу обняла его за шею. Поддатый доктор, приняв этот выпад за шутку, стал кружить соседку, а она громко повизгивать. Почувствовав, что сабантуй набирает обороты, оживился Давид Маркович. Улыбаясь вставной белозубой челюстью, он с уверенностью тореадора пригласил изумлённую девушку на медленный танец. Опытный ловелас знал, чем увлечь молоденькую красотку. Рассыпаясь в комплиментах, артист практически нивелировал все старания неуверенного в себе Станислава. Заметив нескрываемую улыбку на лице Вареньки, Светлана Константиновна решила завершить свой гамбит полной победой.
Отдышавшись, она предложила спеть любимую песню Изольды Эдуардовны. Когда затянули «Чёрный ворон», стало понятно, что Вареньке на ухо наступил медведь. На фоне звонкого тенора Варенька померкла совсем. Выпив ещё, все расслабились. Светлана Константиновна стала обволакивать своим вниманием Станислава; Варя, влюбившись в голос Давида Марковича, погрузилась в сладкие грёзы; Станислав Вальдемарович вспомнил матушку и загрустил. Все находились при деле. Праздничный вечер постепенно подходил к концу. Оказалось, что Давиду Марковичу по пути с Варенькой, подруга семьи продолжала утешать юбиляра. Варя было предложила свою помощь, но любезная Светлана Константиновна отвергла все благородные порывы девушки, упирая на то, что милочке необходимо отдохнуть.
Чем закончилась эта история? Станислав Вальдемарович в усердном поиске, Светлану Константиновну не покидают надежды;
Давид Маркович блещет на сцене, а милая Варенька встретила медбрата, и у них через месяц родится сын.

Вы когда-нибудь были в Кечкемете? Сегодня я понял, что так называется город южнее Будапешта, окружённый садами и виноградниками. «Погуглил» в интернете и узнал — вот так фокус. Ведь уже лет двадцать я был уверен, что это слово обозначает какое-нибудь насильственное действие. Скажем: «покалечу» или «убью». А тут вдруг — целый город, в котором я никогда не был.

В то лето мы небольшой компанией путешествовали на старом «Volkswagen Passat» без кондиционера, но с люком. Ехали к морю из Литвы в Хорватию, на остров Паг. Первую ночь нашли пристанище в Словакии, в городке у самой границы с Польшей. Второй ночлег решили сделать в столице Хорватии. Стояло жаркое, душное лето. В Загребе оказались уже затемно. Проехали по широкому, освещённому фонарями проспекту, потом свернули «на дурака» на боковую улочку. Через двести метров показалась сияющая реклама отеля.

Я вышел из машины, размял спину. В дверях показался добродушный метрдотель лет пятидесяти. Не успел я открыть рот, как услышал на ломаном английском:

— Вам комнату? Пожалуйста, места есть!

Видно, человек увидел литовские номера автомобиля и сразу понял, кто мы. Принесли вещи, я собрал паспорта. Мужчина оказался хозяином небольшой гостиницы. Сервисом здесь и не пахло — придётся спать при открытых окнах и надеяться, что ночью похолодает.

— Жарко, — прокряхтел хозяин и как-то хитро посмотрел на меня. — Есть небольшая проблемка.

— Вы что, не хотите принимать доллары?

— О нет-нет, с этим всё в порядке.

Я навострил уши:

— Проблемка? Небольшая? У вас что, в гостинице тараканы?

Он не понял слова «тараканы» и перевёл разговор на собак.

— У нас животных нет.

— Дело в том, что проблема называется собакой.

— Это шутка такая?

— Нет. Это такая большая соседская собака, живёт напротив нашей гостиницы и воет по ночам. Некоторые постояльцы жалуются. Я обязан предупредить.

— И это вся проблема? О, не волнуйтесь, нам она не помешает.

Зря я так сказал. Мне бы выйти на улицу, внимательно осмотреться и увидеть огни другой гостиницы всего в двухстах метрах. Но мы были уставшие, моя маленькая дочь хотела спать — и мы остались.

Хозяин даже любезно принёс в номер чай и свежие пончики. Открыли окно и приготовились к отдыху.

— Тут рядом живёт маленькая собачка, и она любит ночью потявкать, — начал было я, но ребёнок уже крепко спал.

Вы читали когда-нибудь повесть Конан Дойля «Собака Баскервилей»? А фильм смотрели? Неплохой фильм, только собака была озвучена неубедительно. Вот где пропал потенциал.

Прошло минут тридцать — и зазвучал трубный глас ада. Собака семейства Баскервилей сдохла бы от страха.

— Матерь Божья! — перекрестилась жена.

А ребёнок спал.

Я вышел в фойе покурить. Хозяин-хорват мрачно встретил меня.

— Ничего не можем сделать. Куда только не жаловались.

Минут пятнадцать мы слушали этот душераздирающий вой. Потом, в паузе между собачьими вздохами, раздался мужской вопль:

— Тра-та-та-та-та… Шандор… тра-та-та…

Псина стихла. Спрашиваю:

— А что значит «Шандор»?

— Это кличка этой бандитской собаки.

Хрупкая тишина разбилась вдребезги. Этот монстр был сильным, злым и, наверняка, голодным. И патологически любил выть.

Поднялся в номер. Спала только дочь. Бестия продолжала выть. Закрыли окно — стало совсем душно. Открыли. Вой продолжался. Снова крик:

— Тра-та-та… Шандор…

Всё шло по кругу. Собака затихала на пару минут, потом история начиналась сначала.

В полпятого утра хозяин пса опять завопил. Но животное совсем сошло с ума, захлёбывалось в собственном вое. Вдруг — о чудо — собака смолкла, весь квартал облегчённо вздохнул. И тут острым кинжалом ночь пронзило отчётливое слово, похожее на визг пилы:

— Кешкемет!!!

И раздался выстрел.

— Убил, слава Богу, — проговорил я. — Теперь можно и поспать.

Два с половиной часа сна пролетели, как минута. И тут оказалось, что эта собака живее всех живых. Как бы проверяя свои голосовые связки перед очередным концертом, псина вполоборота подала голос — и тут же кто-то на полную мощность динамиков врубил гимн Хорватии.

Гостиница проснулась, собака заткнулась.

Я посмотрел на часы — семь утра. Дочка спит, ей хоть бы что.

Спустился вниз, в холл. Хозяин дремлет в кресле. Увидел меня:

— Гуд морнинг!

— И вам не хворать.

— Всё о’кей, ноу проблем?

— Кешкемет!!!

28.03.2021

Красный человек

На углу улицы, на выпавшем за ночь снегу беснуется красный человек. Кривляется, изворачивается под бормотание непонятной музыки из динамика. В нем все три метра росту, он наполнен музыкой и воздухом, который гонит черный компрессор, расположенный у его ног.
В здании открылся новый универсам. Маленький праздник для всех нас. Красный человек танцует. В обед мы пойдем и дружно купим все что- нибудь поесть, нужен же, иногда праздник и нам, иначе будни просто съедят нас всех от тоски. Я бы пошел и сам станцевал с ним, с этим красным человеком, боюсь только, мой энтузиазм не так поймут.
Прохожу мимо, за моей спиной в серой пелене танцует красный человек, он лёгкий, как освобожденный ветер, заполнивший красную ткань. Выключи компрессор и он превратится в тряпку, в ненужный никому хлам. Пока праздник он танцует. Прохожие борются с не уходящими от них снами, скользят на выпавшем за ночь снегу. Одно большое не выспавшееся утро февраля. Может быть, вот так и приходит сама весна?

2.2026.

Подумать если о красоте,
о красивых людях, то хочется знать о них чуточку больше.
А когда узнаёшь "чуточку больше", то часто наступает некоторое непонятное, но
всё-таки, разочарование.

Если выступают на свет определённые факты негативного, то, во-первых, этого красивого талантливого человека начинаю жалеть
Весьма!

Во-вторых, появляется вопрос, ведущий к уточнениям, разбирательствам; некоторой конкретности...

В-третьих, на своего кумира
смотрю обычным взглядом без изумления, без проникновения.
И уже меньше восхищений, возможно, предвзято.

Я лежал в кровати утром, в глубоком полусне... Сильно не хотелось вставать. Охота было спать, спать и снова спать.
В какой-то момент я обнаружил, что нахожусь будто бы не один. В дом зашёл кто-то...
Я чувствовал его присутствие. Не знаю даже, кто это был такой.
Я сначала подумал, что забыл закрыть дверь, и зашёл брат, но он обычно никогда не заходил без предупреждения. Он или стучал или звонил.
Внезапное появление незнакомого визитёра встревожило меня. Можно даже сказать, испугало своей неожиданностью. К тому же, я вспомнил, что дверь была заперта. Заходя домой, я всегда закрываю дверь на засов по старой привычке, не задумываясь. А перед сном ещё и проверяю – закрыта ли дверь, не забыл ли я её запереть. И всякий раз убеждаюсь, что мои сомнения напрасны.
Поэтому, меня удивило то, что кто-то легко смог войти ко мне в дом и застать меня лежащим в кровати. Само это обстоятельство вызвало во мне очень неудобное осознание, словно кто-то вот так запросто может нарушить границу моего личного пространства. Ничего хорошего.
Но кто же это мог быть? И что ему нужно?
Я успел разглядеть смутный образ какого-то человека с чёрным лицом, похожим на маску обезьяны. Как только я стал вглядываться в его черты, то он сразу же бесшумно отвернулся в сторону и затем буквально растворился в воздухе...
Вернее, растворился и пропал – мой сон. А вместе с ним исчезло и видение загадочного человека. Я проснулся в странном волнении и мне было не по себе.

____________________________

Postscriptum: я понимаю, что написанное на бумаге (или экране) - выглядит нелепо и, к сожалению, не передает всей гаммы испытанных ощущений на самом деле. Описывать свои сновидения – это всё равно что пытаться сфотографировать луну на телефон.
Но пусть будут на память. Пить и есть – не просят.