Прозаические миниатюры

— Ты снова спешишь. У тебя всегда эти искры из пяток.
— А ты всё сидишь. Мхом поросла. Пропусти, я бегу!
— Куда?
— Туда! К солнцу, к ветру, за ту реку, где ещё ничего не решено! Там пахнет грозой. Там жизнь!
— Жизнь... А ты знаешь, что жизнь - это я?
— Ты? Ты - это конец. Я - это сила. Во мне бьётся пульс, во мне ритм, я могу ворочать горы, я могу целовать всю ночь, забывая утром имена!
— А я помню каждое имя. И каждый поцелуй. И каждую гору, которую ты якобы своротила. Ты только сдвигаешь их с места, а я уже знаю, куда они упадут.
— Ты скучная. Ты - пепел.
— Я - тепло от костра, который ты жжёшь. Ты думаешь, что ты пламя, но ты просто вспышка. Чиркнула спичкой - красиво, горячо, обжигает пальцы. А я - это угли. Во мне жар дольше. Во мне можно испечь хлеб.
— Хлеб? Кому нужен хлеб, когда нет голода! А я даю аппетит! Я заставляю драться, хотеть, танцевать на стёклах!
— А я собираю то стекло в ладонь. И делаю витраж. Ты когда-нибудь видела свет сквозь старую боль? Он мягче. Он не режет глаза. Ты слепнешь от своей яркости, а я учу видеть.
— Я не хочу видеть то, что видишь ты! Ты ходишь медленно и всё время молчишь... Ты - увядание.
— А ты - незрелость. Кислица. Я же - это сок, который ждал своего часа. Я - глубина вкуса. Ты боишься меня, потому что я - правда. Ты кричишь, чтобы не слышать тишины, а в тишине - всё самое важное.
— В тишине - смерть.
— В тишине - я.
— Не подходи. Я красивая. У меня кожа - персик, у меня волосы - ветер. А ты... Ты - морщины. Ты - немощь. Я не хочу быть тобой!
— А я была тобой.
— Лжёшь!
— Я носила тебя, как платье, которое жмёт, но так идёт. Я тоже дралась и жгла мосты. Я думала, что буду вечной. Но вечность - это не длиться бесконечно, а вместить всё. Ты вмещаешь только себя. Я вмещаю и тебя, и себя, и ту девочку, которая ждала на крыльце, и старика, который смотрит на море. Я - это ты, которой хватило смелости остаться и досмотреть кино до титров.
— Там скучные титры.
— Там имена всех, кого ты любила. Ты просто не умеешь их читать. Ты скользишь по поверхности взглядом. А я вглядываюсь в каждую букву.
— Мне страшно с тобой... Ты как зеркало, в котором я отражаюсь тускло.
— Я - твоё отражение в спокойной воде. Ты привыкла к ряби. Дай воде устояться, и ты увидишь себя настоящей, а не ту маску, которую ты надела на карнавал.
— Это не маска! Это я! Я - вечный танец!
— А я - последнее па перед занавесом. И знаешь... оно самое красивое. Потому что в него вложен весь танец.
— Ты уйдёшь?
— Я всегда иду следом. Просто иногда ты оборачиваешься и видишь меня слишком поздно.
— А если я не буду оборачиваться?
— Тогда я догоню тебя внезапно, и это будет больно. Лучше дай мне руку сейчас.
— Зачем?
— Чтобы научить тебя идти шагом. В беге нет мудрости, есть только одышка. Парадокс в том, что вечно молод тот, кто не боится меня.
— Я не умею медленно.
— Я научу. Это просто. Просто смотри на уголёк. Видишь, он дышит? Он красный, потом золотой, потом пепел... Но как же он греет сейчас. Неужели тебе не хочется просто посидеть в тишине?
— Хочется...
— Так сядь.
— Я боюсь остановиться. Мне кажется, если я остановлюсь, то умру.
— Глупая. Именно сейчас ты и начнёшь жить. Садись, я расскажу тебе сказку.
— О чём?
— О девочке, которая бежала быстрее ветра, а стала тишиной, которая обнимает весь мир.
— Это грустная сказка?
— Счастливая. Потому что в конце она, наконец, выдыхает.
— Хорошо... я посижу с тобой. Немного. Только до рассвета.
— А что такое рассвет для нас? Мы с тобой - стрелки на одних часах. Ты бежишь впереди, я иду следом. И только вместе мы - Время. В одном мгновении. Оно прекрасно, правда?
— Правда. Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что догнала.
— Я не догоняла, милая. Я просто шла рядом. Это ты, наконец, заметила.

Мы, конечно, давали клички учителям, но, впрочем, они их имели и до нас. И если некоторые были логичными, как, например, у учительницы английского Эльвиры Алексеевны — «Ливерка», то были и такие, как у героя рассказа, учителя физики Алексея Ивановича — «Гога».

Учителя знали свои клички, вполне себе, и по надписям на партах в их кабинетах. Подтверждением — случай, когда мы ждали в коридоре начало урока английского и Димон громко возмутился:
— Ну и где эта Ливерка шляется?!
— Иду-иду, Димочка, — прозвучал её голос из-за угла.

Начинается урок физики. Учитель заходит в класс и видит большими буквами на доске: «Гога † ⊙». (Кстати, вот такие послания после имени или клички в моём детстве были частым явлением, и список символов бывал и длиннее; кроме креста и гроба, я, правда, не знал их значений...):
— Дежурный!
Встаёт кто-то, кто был дежурным.
— Кто это написал?
— Не знаю, я ходил вымыть и намочить тряпку...
— А я знаю!
Мы все приложили уши: мало ли сейчас этот старый пердун назначит кого-нибудь козлом отпущения и погонит к доске, чтобы двойка за урок выглядела не как месть. А уж спросит такое, что шансов не будет. И тут он говорит:
— А я знаю, кто это написал! Это написал подлец!
Все выдохнули...

6 утра, середина лета, автобусная остановка. Всех ожидающих автобуса легко можно разделить на две категории: работники предприятий и пенсионеры, которые едут на свои огородики (в промзону — ну, а где ещё выделять землю людям под огороды?).

Пара слов о героине рассказа — это бабушка старше семидесяти лет. И без того сгорбленная, она согнулась ещё больше, потому что на плечах у неё огромный защитного цвета походный рюкзак, на голове платок, а на ногах кроссовки.

Вскоре к остановке подкатил полупустой (спасибо сезону отпусков) автобус, и пассажиры живо стали забираться внутрь. На всё про всё — с минуту. Угадайте, кого мы ждём?

Бабуля начинает карабкаться в автобус едва не на четвереньках. Автобус, увы, не низкопольный, и нужно преодолеть ступеньку. Стоявший у двери мужчина решается ей помочь, протягивает руку. Бабуленция, видя это, бросает поручень двери и тянет свою руку навстречу. И тут она совершает ошибку — слегка выпрямляет спину, и перевесивший рюкзак увлекает её за собой.

Наблюдавшие за ней пассажиры машинально вскрикивают. А бабуля в это время уже лежит на рюкзаке, как перевёрнутый жук. Мужик выскочил, помог ей подняться и войти. Убедившись, что всё в порядке, весь автобус благоговейно выдохнул. И тут мужичок произносит:

— Что, мать, парашют не раскрылся?

Секунда — и автобус затрясся от хохота пассажиров.

Вы видели, друзья, пост от Стихируса? Теперь для новой авторизации на Стихирус ру нужна рекомендация зарегистрированного автора стихируса.

С одной стороны, сайт чистит себя от "мёртвых душ" и ботов. С другой стороны – явное желание повысить статус и подражание Союзу писателей России. Не сужу, это их дело. Но для молодёжи будет сложно попасть сюда. А именно начинающие авторы очень нуждаются в поддержке. Придётся им приходить сюда через конкурсы или дружеское плечо.
Мы успели.

Мы купили Шаману намордник, чтобы ветеринар спокойно ставил ему прививки. Купили не сразу. Сначала он был маленький и никого не мог напугать. Потом начал расти. Рос как в сказке не по дням, а по часам. И наступил тот момент, когда я стал переживать за собакиного доктора. Врачеватель животины не показывал виду, конечно, что «немного дрейфит». Но я и сам побаивался за него. Почти коллега всё же, да и мало их осталось на ближайшей территории. Не думаю, что их погрызли пациенты. Скорее всего, подались на более жирные хлеба.
Короче, Склифосовский, купили. Парень мой не сильно злобливый, но и не тряпка какая. Кобель, одним словом. Доверяет мне, как самому себе, ведь я тоже в некотором роде...
Не ожидал он такого подвоха, когда с самыми добрыми намерениями подставил мне свою мордашку для очередного поглаживания. Хозяин, этот благороднейший из благородных, напал вероломно исподтишка и нацепил на морду это безумие, сковавшее самое главное, без всякого сомнения, основное, гордость, защиту и аппарат для принятия пищи — пасть!
Стыд, удивление и непомерная печаль одновременно отразились на «лице» моего красавца. Как же так, хозяин? Что это? Зачем? За что? Читалось в его верных до гроба карих глазах...
Что ты творишь, закричали во мне разом совесть, душа и даже тело. Я одним движением сорвал это изуверское приспособление со своего единственного друга и прижал его освободившуюся от плена мордаху к своей повинной голове.
С тех пор эта штуковина валяется вместе с тремя поводками на антресолях, занимая место, и всё время напоминает о своей никчёмности. Заберите, если кому оно надо.
А ветеринар до сих пор жив и даже ни разу не покусан. Когда он подходит к «Шаману» с иглой, я обнимаю друга, а он, прижимаясь ко мне, даже не замечает, что процедура уже завершена.

Я, может быть, никогда не пойму людей, которые любят тушёнку из банок. Для меня это что-то походное, армейское, командировочное, ну или сильно холостяцкое. Однако часто встречаю ролики, где люди дегустируют разные в попытке найти лучшую. Впрочем, я отвлёкся.

Встречу нового 2008 года мы с друзьями решили совместить с празднованием моего новоселья. Было условлено, что алкоголь за мной, а на стол каждый что-нибудь принесёт, ибо многие ещё жили с родителями, а те заготавливали к празднику тазами по традиции.

Среди гостей для понимания сути истории стоит выделить Сергея с его будущей женой Машей и Васю, у которого с Сергеем были слегка натянутые отношения. Вася называл Серёгу «Длинный» из-за роста, в отместку терпел именования себя то «Валоськом», то «Васисуалием».

Стол вышел богато сервированным благодаря общему участию всех, кроме... Этот «кроме» принёс две банки тушёнки, одну открыл и расположил возле себя, а вторую поставил под стол. Первым на это обратил внимание Серёга:
— Василий, а вы ловко устроились.
— Так что тебе, Длинный, тушёнки дать?
— Спасибо.
— Ну так и заткнись, если кто-то здесь хочет тушёнки, я ему отложу.

За столом не нашлось желающих, и вообще царило праздничное настроение, потому всем было пофиг, кто что ест.

Не буду утомлять лишними подробностями всей новогодней ночи. Утро, а вернее полдень следующего дня, гости начинают собираться домой. Ищем, где чьи тазики, тарелки и прочая утварь, в которой доставлялась еда. Вдруг слышим перепалку:
— Вася, ну ты и упырь. Принёс две банки тушёнки, ел всё, что было на столе, а теперь ещё и вторую банку забираешь. Оставь Лёхе.

Я выступаю с попыткой унять, говорю, что не люблю тушёнку, но тут Вася произносит:
— А ты, Длинный, ты с Машей приехал, так почему ты её забираешь? Оставь Лёхе.

Секунд пять была тишина, все переваривали Васину реплику и вдруг взорвались громким смехом.

Все уже садились в такси, а ко мне подошёл Вася, сказал: «Это тебе», — и протянул здоровенный, килограмма на полтора, кусманище балыка.
— Я его не стал выкладывать, и так стол ломился. Лучше ты теперь один съешь, а тушёнку, извини, оставить не могу. Ты же знаешь, как я её люблю.

И да, я знал. Знал и по его армейской истории, и по истории нашего сплава на плоту...

Человек приходит в этот мир под крик, под собственный крик и под аплодисменты родственников. Приходит без спросу, его никто не спрашивал, «Хочешь?» за него решили, ну, решили и решили. Нам не привыкать, за нас всю жизнь кто-то что-то решает. ЖЭК, министерство, тёща, светофор...
Всю жизнь мы за что-то боремся cначала за место в песочнице, потом за место в трамвае, потом за право высказаться, потом за право промолчать. И вот, когда вся борьба позади, когда ты уже всё всем доказал, раздал долги, вырастил детей и даже внуков научил не ковырять в носу… наступает финал.
И вдруг выясняется, что самым главным своим моментом уходом ты распоряжаться не можешь. Опять нельзя! Опять инструкция! У нас ведь как? Медицина шагнула далеко вперёд, она теперь умеет то, о чем раньше и не мечталось. Она научилась держать душу в теле силой, душа уже одной ногой ТАМ, ей уже пора, её там заждались, а тело здесь привязали проводами к розетке. И аппарат делает, «Пип… пип… пип…» и все радуются, «Смотрите, он жив!» Ребята, подождите. Кто жив? Аппарат жив! А человек внутри этого аппарата уже три месяца умоляет взглядом, «Выдерните шнур, дайте поспать». Мы очень гуманные, мы невероятно добрые, мы кошечку везём к ветеринару, плачем, гладим по ушкам и усыпляем, потому что «ну нельзя же, чтобы животное так мучилось, мы же люди!». А родного отца, который от боли грызёт подушку и потерял человеческий облик, мы держим на капельницах до последнего вздоха. Потому что статья! Потому что инструкция! Потому что «жизнь священна»!
Священна, согласен, но чья это жизнь? Его или министерства здравоохранения? Если его, почему вы у него отобрали ключ от выходной двери?
Это ведь не про смерть разговор, это разговор про достоинство, жить нужно красиво, ну, или хотя бы прилично. Но и уходить хочется мужчиной. Не кучей трубок, не обузой для зарёванной дочери, которая из-за твоих пролежней забыла, как солнце выглядит. А человеком. Сказать последнее «простите», выпить глоток хорошего коньяка, если врачи ещё разрешают, улыбнуться и закрыть за собой дверь, тихо, без надрыва, по собственному желанию. Мне говорят, «Миша, это же грех! Это самоубийство!»
Послушайте, грех, это когда человек отчаялся из-за неразделённой любви или курса доллара и прыгнул с моста, это глупость, это слабость. А когда у человека внутри пожар, который ничем не потушить, и он просит врача, «Помоги мне выйти из горящего дома», это не самоубийство, это эвакуация.
Мы всю жизнь требуем свободы, свободы слова, свободы печати, свободы передвижения. Передвижения куда? В Турцию? В Париж?
Главное передвижение, оно внутреннее, и высшая свобода это свобода сказать, «Спасибо, концерт окончен, артист устал, выключите свет в зале, я пойду». Конечно, тут же набегут чиновники, о, я уже вижу эти комиссии! Двенадцать подписей, три справки из психдиспансера, мокрая печать, разрешение от пожарных… Пока соберёшь документы на эвтаназию, сам от старости помрёшь. И не дай бог, кто-то погреет на этом руки, наш человек ведь и на этом бизнес сделает. Придёшь уходить, а тебе, «Бланков нет, зайдите в четверг», или «За импортное лекарство надо доплатить».
Но если серьёзно… Смерти бояться не надо, бояться надо унижения, бояться надо стать овощем, который поливают из капельницы. Дайте человеку право на финальный аккорд, пусть он сам решит, когда опустить занавес. Чтобы зрители встали, похлопали, и он ушёл под эти аплодисменты, а не под монотонный, страшный писк сломавшегося прибора.
Будьте здоровы, и пожалуйста, живите долго, но сами, сколько сможете, и как захотите...

Добрый вечер, я тут подумал... Все хотят быть первыми, все хотят стоять у истоков встречать с цветами, перерезать ленточки, кричать «Ура, родился!». А провожать? Провожать кто будет? На финише ведь тоже кто-то должен стоять, желательно с трезвой головой и крепким веслом, вот я и стою, работа такая, проводник. Транспорт у меня, прямо скажем, не бизнес-класс, лодка, старая, деревянная, пахнет тиной и вечностью. Никакого кондиционера, никакого вай-фая, из удобств только я и моё молчание, и река, Стикс называется. Вода в ней чёрная, густая, как дёготь, плывёшь и думаешь «Господи, сколько же в ней неотданных долгов и несказанных слов...»

Пассажир нынче пошёл сложный, нервный, раньше как было? Дали монетку под язык сел, молчит, завернулся в саван, ждёт берега. Порядок был! Дисциплина! А сейчас? Приходит... в дорогом костюме, на руке часы, которые ещё тикают, а в глазах недоумение. Эй, любезный, говорит он мне, а где трансфер? Где представитель туроператора? Почему лодка без мотора? Я буду жаловаться! У меня контракт на тридцать лет вперёд подписан! Я молчу, гребу, он начинает шарить по карманам, слышь, командир, давай я тебе доплачу, верни обратно. У меня там недостроенный торговый центр, жена молодая и недопитый виски девятнадцатилетней выдержки. А я смотрю на него и думаю, «Милый мой... Какая выдержка? Твоя выдержка уже кончилась, теперь моя выдержка началась». Люди почему-то думают, что туда можно что-то протащить, ну хоть контрабандой, пытаются впихнуть в мою лодку свои звания, свои дипломы, свои три высших образования, свои квартиры в центре.
Один кричит, Ты знаешь, кто я?! Я заслуженный деятель! У меня орден! Я говорю, снимай орден, лодка перевернётся, тут грузоподъёмность одна голая душа, всё остальное лишний вес, физика, понимаешь? Вот тут начинается самое пронзительное самое страшное в моей работе, когда они понимают, что золото не тонет, а вот они с золотом ко дну пойдут. И они начинают раздеваться, духовно раздеваться, сбрасывают этот свой пафос, эту спесь, эти важные лица. И остаётся... человек маленький такой, дрожащий, сидит на скамейке, поджав колени, вдруг вспоминает! Не про недостроенный торговый центр, нет! Харон, шепчет, слушай... а я ведь маме полгода не звонил, всё некогда было, всё деньги зарабатывал на эту поездку... Другой сидит, плачет, я же сыну обещал на рыбалку поехать, удочки купил, в гараже стоят, новые, ни разу не размотали... И они смотрят на меня такими глазами... А я что? Я не прокурор, и не апостол Пётр, я просто перевозчик, моё дел доставить из пункта А в пункт Б, без происшествий.

Знаете, что самое тяжёлое?
Это перевозить детей, взрослые те хоть пожить успели, нагрешить, накушаться. А эти... приходят маленькие, лёгкие, лодка их даже не чувствует. Они не плачут, они спрашивают, Дядя, а мы на море плывём? И у меня, старого дурака, который видел падение Трои, Наполеона и развал Советского Союза, весло из рук валится. Я говорю, на море, малыш. На самое тихое, самое синее море, там нет уроков и не болят коленки. Спать хочешь?Ложись, я погребу тихонько... И гребёшь, а река шумит, и кажется, что вся эта вода это слёзы тех, кто остался на том берегу. Они там кричат, плачут, памятники ставят из чёрного мрамора, думают, нам тут нужен их мрамор, да нам тут дышать нечем от вашего мрамора! Вы бы лучше при жизни их обняли лишний раз, на пять минут дольше. Знаете, какой мой самый любимый пассажир? Редкий очень редкий. Приходит старик, обычный дед, руки в мозолях, пиджачок старенький. Садится в лодку, аккуратно так, чтобы борта не испачкать, смотрит на воду, потом на меня, улыбается. Ну что, говорит, сынок, поплыли? Я пожил, хорошо пожил, бабку свою любил, детей вырастил, дом построил, яблоню посадил, сорта «Антоновка», вкусная, зараза... Устал я, давай, вези, где тут у вас выдают вечный покой? Протягивает мне монетку, чистую, не заныканную, не спрятанную, честно заработанную, И я гребу, лодка идёт легко-легко, как по маслу, и Стикс как будто меньше воняет тиной, а пахнет... яблоками, Антоновкой.

Я что хочу сказать вам, живым... вы там, на том берегу, так суетитесь, так бегаете, копите, делите, судитесь, обижаетесь годами, зачем? Вы всё равно придёте ко мне, все, вне очереди и без блата, у меня тут VIP-залов нет. Так вы ложитесь спать сегодня обнимите тех, кто рядом, напишите тем, кому забыли. Напеките пирогов, послушайте птиц, живите так, чтобы, когда вы сядете в мою лодку, нам было о чём поговорить, кроме вашей недостроенной недвижимости, чтобы пахло яблоками. Ладно, пора мне, там опять гудок на причале, опять кого-то принесло... А вы берегите себя, и не торопитесь, я подожду...

Погожий августовский выходной, мы с другом Димкой приглашены на день рождения в 17:00, а сейчас ещё только 14, и мы бесцельно слоняемся по городу.
На дворе 96 год, у меня есть Sega Mega Drive 2 — это я не чтобы похвастаться, а чтобы читатель понимал, что видеомагнитофон уже был не чем-то недостижимым. И вот мы проходим мимо кинотеатра «Юность», лучшие годы которого пришлись на «Зиту и Гиту», а теперь он уже кажется каким-то пережитком прошлого.
Мы изучаем афишу, и оказывается, что через 15 минут будет дневной киносеанс и, о боги, будет фильм «Один дома 2». По скольку раз на брата мы на тот момент его уже видели, я не берусь даже предполагать, но почему-то это показалось нам хорошим вариантом скоротать время.

Кинозал классический для тогдашних провинциальных кинотеатров: два прохода по бокам рядов откидных кресел, и эти ряды плавной волной поднимаются кверху. Со знанием дела у нас билеты на самый верх, и когда мы их так легко купили за считаные минуты до начала, то думали, что, возможно, будем смотреть кино в гордом одиночестве. Однако зал был наполнен едва ли не на половину.

Свет плавно погас, и сеанс начался. Зал смотрел «Один дома 2», а тишина была такая, словно это был какой-то старый идейный фильм о покорении полюса или что-то в этом роде. И только один зритель смеялся над каждой шуткой. Можно придумать много объяснений тому, почему он так истово реагировал на шутки, на которые остальные реагировали, как на что-то приевшееся, но...

Так продолжалось от силы с полчаса, и зал замер в ожидании момента. И вот очередная смешная сцена, опять одинокое "ха-ха-ха". И вдруг громогласный единый голос рассерженной толпы громко произносит:

— Заткнись, сука!

Продолжение уже смотрели при всеобщем молчании, изредка нарушавшемся копошением отдельных зрителей.

Монолог о работе Акушера, исполнение в стиле Михаила Жванецкого.

Господа... Я скажу вам как акушер с сорокалетним стажем: человек рождается вопреки. Не благодаря медицине, не благодаря Минздраву, и уж точно не благодаря акушерскому набору за две тысячи рублей. Вопреки! Тишина, три часа ночи, родзал №3, на стене часы стрелка идёт так медленно, будто ей тоже не доплачивают за ночные. И тут крик, первый самый главный, он ещё не умеет говорить, он ещё не знает, что такое НДФЛ, ипотека и первый канал, но он уже орёт на эту жизнь! Требует! И правильно делает. Я его держу скользкого, фиолетового, сердитого и думаю: «Ну привет, земляк. Добро пожаловать, тут, конечно, не курорт, но климат терпимый, если вовремя надевать шапку».

А за дверью стоит папа, Боже мой, этот папа... Весь девятый месяц он читал форумы, он знает слово «эпидуральная» лучше, чем таблицу умножения. Он пришел на партнерские роды в стерильном халате, с айфоном наготове, готовый запечатлеть «великое таинство». На тридцать второй минуте схваток великое таинство подкосило его самого. Лежит на кушетке в коридоре, бледный, как наша больничная простыня. Наша санитарка тётя Тоня отливает его нашатырем и ворчит: «Иди вон, отсюда, интеллигент, не мешай женщине работать!». И ведь права тётя Тоня, Роды это работа, тежелая, мокрая, честная работа, где нельзя перенести дедлайн на понедельник. Мы разучились слушать природу, понимаете? Сейчас все хотят по графику, чтобы в пятницу лечь, в субботу родить, в воскресенье выписаться, а в понедельник уже выставить сторис с розовыми шариками. А ребёнок, он не читал ваш гугл-календарь! Он сидит там, внутри, тридцать девять недель, сосёт палец и думает: «Куда спешить? Там холодно, там надо платить за коммуналку, подожду-ка я до пятницы». И вот этот момент... Самый страшный и самый прекрасный. Когда женщина кричит: «Всё, доктор, я больше не могу, убейте меня!». Я улыбаюсь. Жестокий человек? Нет. Просто я знаю: раз кричит «не могу» значит, сейчас сможет. Это пик. Это финишная прямая. Женщина в родах это же вообще не про слабость. Это стихия. Это как Енисей в половодье, попробуй останови.

Мужчины думают, что они сильный пол, потому что могут поднять штангу. Ха! Вы попробуйте вытолкнуть из себя новую жизнь, когда у вас из обезболивающего, только честное слово дежурного врача и стакан кипяченой воды! А потом наступает эта секунда, полная, абсолютная тишина, когда всё уже случилось, но крика её нет. Секунда, за которую я успеваю постареть на год, я чищу ему носик, протираю... И уа-а-а! Одеяло вселенной захлопывается, поехали. Я кладу его маме на живот, и всё. Куда делись крики? Куда делись слёзы? Она смотрит на него так, будто ей только что выдали ключи от рая. А папа в коридоре, придя в сознание, уже звонит маме и теще: «Алло! Мы родили! Три шестьсот!». Мы родили, понимаете? Мужчина всегда говорит «мы родили», даже если всё это время он просто профессионально бледнел в углу, ну и пусть говорит, нам не жалко. Я выхожу на крыльцо, четыре утра, Челябинск. Воздух... ну, какой есть воздух, такой и вдыхаем. Закуриваю, пальцы чуть-чуть дрожат, cорок лет в профессии, а они всё равно дрожат. Потому что к этому нельзя привыкнуть, нельзя привыкнуть к тому, что ты только что держал в руках... начало. Не деталь, не отчёт, не кирпич, а целого человека. У него внутри уже заложены его будущие стихи, его первые двойки, его несчастная любовь, его поездка на море... Всё там, в этом маленьком кулёчке.

Мы так много спорим, так много суетимся, строим какие-то великие планы... А величие оно вот здесь, в родзале, без пиджаков, без галстуков, в смешных бахилах и с мокрыми глазами. Берегите матерей, господа, они делают то, что не под силу ни одному правительству, они продолжают этот мир. А мы... мы просто постоим рядом, с зажимом и добрым словом.

После Чернобыльской аварии школьников из пострадавших районов Беларуси стали отправлять на отдых по турбазам, санаториям и курортам. География поездок была разнообразной и не ограничивалась рамками своей страны. Был славный 93-й год, и шесть классов из нашей школы отправили летом в Адлер.

Поселили нас в гостинице, до моря было рукой подать. Классная, её муж и две чьих-то мамки как сопровождающие следили за нами и за тем, на что мы тратим деньги, которыми снабдили родители. А тратить их было куда: от жвачек и шоколадок, так хорошо знакомых по рекламе «Баунти — райское наслаждение», до каких-то игрушек, которые не продавались в ларьках нашего города.

В номере нас было четверо, но выделить стоит только одного — Димку Борисова. Он был оторвой, учился плохо, но, как говорится, был за любой шухер. Мы быстро съели харчи, которыми нас снабдили в дорогу, да и жара не особо располагала к их хранению. Трижды в день нас водили кормить в столовую, которая была недалеко от гостиницы. В фойе столовой мы все обратили внимание на большое тропическое растение, которое хоть и росло в кашпо, но, похоже, чувствовало себя великолепно, потому что на нём висело два больших белых цветка, а из центра торчал сантиметров на семь мясистый отросток жёлтого цвета. Между собой мы порешали, что это не что иное, как банан на ранней стадии. Нет, мы, конечно, видели бананы на картинках, кто-то, может, и ел настоящие, но в число этих «кто-то» не входил никто из нас четверых. Ещё больше уверяло нас, что это таки банан, такое явление, как сушёные вьетнамские бананы, — вот их мы все пробовали. И размер сушёных был таким подходящим под этот жёлтый пестик цветка, что сомнения были развеяны.

Примерно к концу второй недели пребывания мы уже, бывало, проводили время просто в бездельных ожиданиях похода в столовку. И вот как-то раз, сходив на обед и вернувшись в номер... Ну кто бы мог на него подумать — Димон достаёт из кармана эту хрень и заявляет:

— А у меня банан!

Мы воодушевились, а он, кривляясь, стал изображать идущую по пляжу героиню рекламы «Баунти», потом несколько даже небрежно откусил «банан» и произнёс:

— Райское наслаждение!

Наша реакция последовала мгновенно, и она была одним синхронным воплем трёх глоток:

— Дай мне!

И он дал... Второй и третий, а это был я, — участники «райской трапезы» повторили за ним слоган о наслаждении, но последний, которому уже некого было обманывать, выплюнул и сказал:

— Фу, бля!

На вкус это было как меганеспелая хурма, ну да это было бы полдела. Эта хрень вязала рот так... Вдобавок к этому чувствовалось, что язык словно распухает и немеет.

Мы понимаем, что дело пахнет задницей, и мчимся к классухе. Все четверо говорим уже нечленораздельно, скорее мычим как Герасим. В общем, написали, что поели «банана», и вот. Минут через двадцать нас уже пытал врач со скорой, мы всё рассказали, и он куда-то ушёл (как потом сказала классная, звонил какому-то знакомому ботанику, консультировался по этой хрени). Вернувшись, он нам всем шлёпнул по уколу, а классухе написал, чего купить в аптеке.

Всё почти прошло к вечеру того же дня, кроме оскомины на языках. Дня три мы ещё полоскали рот и шипели как гуси...

По ту пору у деда ещё был чёрно-белый телевизор «Рекорд», но уже, как говорил он, — на полупроводниках. Днём, понятное дело, он его не смотрел — хватало, помимо работы в колхозе, и своих забот по хозяйству.
Зато вечерами он смотрел программу «Время» про, как он говорил, Адама Хусеина, ну и, конечно, Санта-Барбару. Причём её начало он смотрел и за себя, и за бабушку, которая, подоив колхозных коров, доила ещё и свою.

Минут пятнадцать начала серии он как на перемотке ей рассказывал. Это меня забавляло в том плане, что некоторые имена героев он коверкал, а некоторые были просто неподвластны его языку. Нет, Си-Си он говорил отлично, хоть это имя ему казалось смешным до абсурда. Зато Тиджей у него был Сижэем, Джулия — Жулией, и так далее. Некоторые персонажи были лишены имён и стали: жонкой Си-Си, этим доктором, тем полицейским и так далее.

Вроде бы ничего особенного, мало ли как люди в возрасте говорят. Попробуй убеди их, что велосипед — это правильно, а лисапет или вилисапет — нет. С новыми для слуха словами всё ещё веселее, ведь их они не встречали по жизни в печатной форме, потому доводилось слышать в сельмаге: — А твоя дочка хоть квартиру уже притивилизировала?
Так вот, не так смешно было слушать, как дед именовал героев, как видеть то, что он пытается натягивать их шкуру на свой быт.

Так он стал называть свой дом и хозпостройки имением. А превратившись в хозяина имения, стал говорить бабушке: — Посмотри, вот Си-Си, у него тоже имение, и он же не просит у жонки: «Дай мне на бутылку»… У него в зале стоит графин и стакан, когда захотел — налил и пошёл… — Так в тым и промблема, что ты бы от графина этого не отошёл бы, пока не выдул…

А время между тем было такое, что и сигареты, и водка продавались по талонам. Зато в магазин привозили в пластмассовых бутылочках лосьон и зубной эликсир. Табак ещё пока в деревне не выращивали, потому, когда заканчивалась купленная по талонам астра, дед курил самокрутки с грузинским чаем.

Это было так диковато, но и смешно, когда, затянувшись сидя на крыльце самокруткой, «владелец имения» шёл ужинать. А за столом он ритуально открывал пластиковую бутылочку, которую называл «фанфурик», переливал содержимое в стакан и, посмотрев на этикетку, выпивал со словами: «Пускай там всё почистит».

Если история про моего деда показалась многим моей выдумкой, хоть и является чистейшей правдой, то посмотрим, что вы скажете об этой.

Наш трудовик, кроме того что был мастером на все руки, был предпринимателем, который уговорил директора купить многофункциональный деревообрабатывающий станок и делал на нём балконные рамы. Это было очень модно в те времена — застеклить балкон. Но главное — он был ещё и художником.

Рисовал он масляными красками, и ими же можно было поднять себе успеваемость, если ты вдруг ленился шоркать лысым напильником по костылю с железной дороги, превращая его в молоток. То есть принёс пару тюбиков краски — и играй себе в фантики от жвачек с такими же «трудягами». Рисовал он в основном пейзажи, иногда для этого выезжая на природу, или фотографировал что-то такое, а потом перерисовывал. Нужно признаться, выходило у него здорово. Была у него и такая черта: он любил, бахвальствуя, нам объяснять свои картины. Например, у него было нарисовано деревенское подворье ночью: луна светит, из трубы деревянного дома дымок, и всё в сумерках, и одно окошко горит. Что тут, казалось бы, объяснять.
— А почему они ночью печку топят?
— Сдаёмся, почему?
— Самогонку гонят.

К трудовику в гости часто захаживал физрук. Однажды он увидел, что тот с фотографии рисует картину, где в центре старый высокий дуб с гнездом, и в гнезде два аиста. Сюжет такой близкий сердцу: семья, забота о детях, гнездо... Картина была (это важно) примерно семьдесят на пятьдесят сантиметров. Так она понравилась физруку, что он выпросил продать её, хоть это рисовалось на подарок завучу.

Тёща физрука увидела её и, можно сказать, обалдела.
— Игорь, попроси, пусть ещё такую нарисует, я заплачу, сколько скажет.

Просить рисовать даже не пришлось, ибо Николаич на чуть меньшем холсте уже малевал её, так как завуч всё ещё была без подарка. С большим трудом физрук выкупил и эту — она как раз поспевала по срокам к тёщиному юбилею.

Физрук был ещё молодым и гораздым на приколы. Потому, когда в его руках оказалась чуть меньшая копия картины, которую нужно было припрятать как сюрприз для тёщи, в голове его родился изуверский прикол над женой.

Когда жена утром уходила на работу, он менял картины. Таким образом в один день висела маленькая, а на следующий — большая, и всё повторялось. Это длилось с пару недель.

Однажды, ложась спать, жена подошла к картине и говорит:
— Игорь, ты будешь смеяться, но картина то растягивается, то сжимается...
— В смысле?
— Она то маленькая, то чуть больше...
— Да ну, это ты устала просто.

В один из выходных он уехал на рыбалку, а жена затеяла грандиозную уборку. И случайно за шкафом нашла вторую картину. По возвращении физрука ждал мегаскандалище.

Женщина готова была разорвать его. Он говорил, что это просто шутка. А она обвиняла его в том, что он хотел, чтобы у неё крыша поехала. Шутка ли — то мало, то велико.

Откуда я это знаю? Да сам же физрук и рассказал, только не мне, а трудовику. Я у Николаича был любимым учеником, всех остальных из класса он называл «мазурики». Вот он мне и поведал.

Дед мой был ходоком ещё тем. Трактористы в деревне считались завидными женихами.

Дело было уже в старости. В деревню приехал батюшка, и в одном из домов устроили временно дом молитвы. Бабуля стала его упрашивать сходить на покаяние, мол, скоро помирать.

— Иди сама, мне не в чем каяться...

В итоге она пообещала ему бутылку водки. Пошли. В доме ровным рядком сидели такие же старики, в основном бабули, конечно. Дед решил не дожидаться долго (бабушкам всегда есть о чём поговорить) и, как только кто-то вышел, шагнул за занавеску к батюшке. Коротко познакомились.

— Ну, дорогой Евстрат Корнеевич, можете покаяться.

— В чём?

Батюшка, понятно, был готов к такому ходу разговора и стал подсказывать:

— Ну, может, вы выпиваете?

— А разве это грех?

— Ну, по праздникам можно, но чтобы другие от этого не страдали.

— Ну, выпиваю, курю, а что ещё?

— Ну, может, вы в жизни прелюбодействовали?

— А что это такое?

— Ну, жене изменяли...

— А, да...

Дед словно проснулся и сказал это громко. Хоть и прежде всю их беседу было слышно остальным присутствующим. Но на этом его возгласе дом спешно начали покидать бабули, ушла добрая половина, чтобы не дожидаться, когда дед начнёт перечислять их по списку.

Те же запахи и звуки уже доводили до тошноты. В теле душно, как в забитом летнем автобусе, — хочется выйти. А потом возвращаешься, снова и снова, — бесконечное повторение того, что должно стать забытым.

Дни безмолвным криком сливаются в нечто единое и нескончаемое, и непонятно, когда это началось. Время проносится мимо, а я стою на месте, растекаюсь по полу, а потом вновь обретаю форму кого-то пообещавшего оставаться собой, но уже не помнящего, что это значит.

И сколько раз это произошло?

Здесь главное — продолжать, и, возможно, даже получится убедить себя, что мне это нравится.



Мне это нравится.

Здравствуйте, проходите, проходите, не стесняйтесь, здесь уже никто никуда не торопится.
Знаете, у меня ведь потрясающая работа, никаких дедлайнов, никаких планёрок, никто не требует «эффективного менеджмента» и «креативных решений». Мои клиенты самые стабильные люди в мир абсолютный штиль, полная предсказуемость.

Каждое утро я открываю эти ворота и думаю, господи, как же много суеты там, за забором. Там люди бегут, толкаются, строят карьеру, берут ипотеку на сорок лет, ругаются из-за парковочного места… А потом приходят сюда, и оказывается, что все их великие проблемы легко помещаются в два метра земли, и парковочное место здесь выдают раз и навсегда, бесплатно. Я ведь тут не просто за порядком слежу, я тут… главный свидетель человеческого финала, и знаете, что я вам скажу? Смерть она ведь страшная эгоистка, но какая честная! Привозят вчера одного, на дорогущей машине, кортеж, венки размером с триумфальную арку, все в чёрных очках, плачут по прейскуранту, лежит в гробу из красного дерева. И что? Лежит точно так же, как дед Митяй из которого сектора, которого мы хоронили в прошлый четверг под гармошку и бутылку водки. Земля-то у всех одинаковая, червей бренд древесины не интересует, у них свой госстандарт.

Люди всю жизнь копят, собирают, гребут под себя, «Это моё, это я заработал, это мой статус!» Слушайте, я здесь работаю пятнадцать лет, ни разу! ни разу! я не видел, чтобы к гробу приделывали багажник. Никто ничего с собой не унёс, максимум любимые часы или золотые коронки, да и те иногда… ну, неважно. Человек приходит в мир с пустыми кулачками и уходит с раскрытыми ладонями, как бы говоря, «Всё, ребята, я всё оставил, ничего не взял». Самое интересное это родственники, о, это отдельный спектакль! стоят у свежей могилы, плачут, «На кого ж ты нас покинул?!», а в глазах калькулятор. Уже делят трехкомнатную на проспекте, один на другого косо смотрит, потому что тот венок подешевле купил. Живые так боятся мёртвых, а надо бояться живых! Мёртвые… они ведь тихие, они не предадут, не подсидят на работе, не напишут донос, они просто лежат и ждут, когда про них вспомнят. А вспоминают, кстати, редко, в первый год ходят часто, во второй на годовщину и Радоницу. На третий если мимо проезжали, а через пять лет… трава по пояс, фотография выцвела, дождями смыло имя. И лежит там какой-нибудь бывший доцент, или бандит из девяностых, или великий артист, и они теперь абсолютно равны перед этой травой.

Знаете, о чём я жалею? Что нельзя людей сюда водить на экскурсию, не тогда, когда уже в белых тапках, а в самый разгар их дурацкой суеты. Вот повздорил ты с женой из-за немытой чашки, приди, посиди на лавочке у девятого сектора, пойми, что эта чашка такая глупость. Начальник наорал? Начальник тоже тут будет, в соседнем ряду может, даже чуть ниже по склону, где в ливень затапливает. Мы так отчаянно откладываем жизнь на потом, «Вот заработаю денег тогда отдохну, вот куплю дачу тогда буду счастлив», а «потом» может не наступить, «потом» это мой профиль.

Здесь, на кладбище, очень хорошо понимаешь, жизнь это не то, что ты накопил, это то, что ты успел отдать, и сколько раз ты успел улыбнуться просто так, оттого что солнце светит. Ладно что-то я заговорился, а у меня там в одинандцатом секторе ограда покосилась надо поправить, живым-то всё равно, а мне перед жильцами неудобно. Вы идите, идите обратно, живите, только, пожалуйста… не торопитесь сюда. У меня мест на всех хватит, я подожду, а вы пока… дышите, слышите? Дышите глубже, там, за воротами, воздух пока ещё бесплатный...

Эта мудрость, подобно вечному компасу, указывала путь сквозь лабиринты человеческих отношений. В ней заключена глубокая истина: искренность рождается из доверия, а не из принуждения. Когда мы избегаем вопросов, лишенных истинного намерения узнать, мы тем самым ограждаем себя от тенет обмана, которые неизбежно возникают, когда правда становится неудобной.

В суетливом мире, где слова часто становятся инструментами манипуляции, а намерения скрыты за пеленой вежливости, следование этому правилу становится настоящим искусством. Это не призыв к молчанию, но к избирательности. К тому, чтобы выбирать, что слушать, и когда слушать, чтобы не утонуть в потоке фальши. Ведь порой самый мудрый ответ — это тот, что не был произнесен, а самый честный взгляд — тот, что не был встречен вопросом.

Есть сферы, где это правило особенно актуально. Например, в искусстве, где художник творит, не объясняя своего замысла, позволяя зрителю самому отыскать смысл. Или в дружбе, где молчаливое понимание ценится выше пустых уверений. Когда ты перестаешь искать ответы там, где их искать не следует, ты начинаешь видеть истину, скрытую за внешним фасадом. И это видение, не обремененное ложью, становится твоим самым ценным достоянием.

Эта мудрость ведет к самопознанию, освобождая от бремени чужих ожиданий и стереотипов. Когда мы перестаем задавать вопросы, которые могли бы выставить нас в невыгодном свете или заставить других лгать, мы тем самым создаем пространство для искреннего самовыражения. Это позволяет нам услышать не только слова других, но и свой собственный внутренний голос, который часто заглушается тревогой о том, что подумают другие. Такая внутренняя гармония становится фундаментом для подлинных, а не поверхностных отношений.

В деловой сфере, где репутация и доверие играют решающую роль, это правило также приобретает особое значение. Предприниматели, которые избегают назойливых расспросов и предпочитают давать партнерам свободу действий, часто строят более прочные и долгосрочные связи. Вместо того чтобы выпытывать детали, они создают условия, в которых информация раскрывается естественным путем, благодаря взаимному уважению и прозрачности. Это подход, основанный на понимании того, что истинное сотрудничество зиждется на доверии, а не на контроле.

Более того, эта мудрость учит нас ценить паузы и моменты тишины. В нашей культуре, где постоянное общение и обмен информацией считаются нормой, умение остановиться и прислушаться к себе и к миру вокруг становится редким и ценным навыком. Пауза между вопросом и ответом может быть наполнена глубоким смыслом, позволяя сформулировать более точный и честный ответ, или же вовсе избежать необходимости отвечать, если вопрос кажется неуместным или провокационным.

"Не спрашивай, и не услышишь лжи" - это не просто тактический прием, а философия жизни. Это призыв к осознанности, к развитию интуиции и к построению отношений на основе подлинного доверия и уважения. Следуя этому правилу, мы учимся видеть мир без искажений, слышать правду, даже когда она не произнесена вслух, и находить свой собственный путь в лабиринте человеческих взаимоотношений.

”Здесь ничего не осталось, никаких следов...” - тот, которого называли Индиговый Сумрак внимательно всматривался в край ледяной пустыни.
”Оно всех уничтожило, как и в других мирах” - отозвался тот, которого называли Идущий Сквозь Страх.
Два бесплотных Духа, Хранители Храма Первозданного Огня блуждали по планетоиду, но Разрушитель и на этот раз их опередил.
”Давай спустимся под землю, может что-нибудь отыщется в пещерах” - Идущий Сквозь Страх указал на темнеющие вдали низкие горы.
”Что ж, поищем остатки цивилизации, изредка от них остаются артефакты” - согласился Индиговый Сумрак.
Белое светило восходило на линии горизонта, освещая мёртвые камни и нетронутый снег. Когда-то здесь зеленели деревья, текли реки и пастухи гнали к водопою огромные стада. Города манили резными башнями, существа влюблялись и плодились, новые поколения так же, как и их предки воспевали белую звезду. Пока не пришёл Разрушитель.
”Каким именем он называл себя в этом мире?” - спросил Индиговый Сумрак.
”В этом мире он называл себя Бог-Творец”- Идущий Сквозь Страх рассыпался на мельчайшие частицы и спустя несколько мгновений материализовался у на вершине унылой горы. Немного помедлив Индиговый Сумрак закрутился вихрем, превратился в ледяную звезду и скрылся за линией горизонта. В оглушающей тишине послышался еле уловимый звон каменных колокольчиков, постепенно нарастая и превращаясь в слова странной погребальной песни...

До вас здесь уже были многие,
Утратив им данную сущность,
Властитель скалистых отрогов,
Взял в плен лебединые души.

Кристаллы рождённые в Вечности,
Для сумрачных духов сокрыты,
Цена вопиющей беспечности,
Надгробий могильные плиты.

Услышьте же нас, Первозданные!
Пришедшие в мир утомлённый,
Пещеры с постыдными тайнами,
Хранят непрестанные стоны.

Владыка, спустившись из космоса,
Внушающий через пророков,
Елеем змеиного голоса,
Что всюду незримое око.

От стал нам тираном-правителем,
Весь род поклонялся Плеядам,
Огонь негасимый похитили,
В наш разум заползшие гады.

До вас здесь уже были многие,
Бегите...Хотя уже поздно,
Когда-то здесь жили двуногие,
Поверив обманчивым звёздам.

В чёрной пропасти неба пролетела комета. Песня прекратилась, звон колокольчиков умолк. Очертания хрустального города возникли призрачным миражом, заколебались и исчезли. Идущий Сквозь Страх и Индиговый Сумрак стояли на вершине горы перед разбитым алтарём разрушенного храма.
”Он сделал Жизнь Смертью, а Смерть неизбежностью” - из глаз Хранителя полился светло-зелёный свет.
”Мы найдём его и сожжём в Изначальном Огне” - Идущий Сквозь Страх долго смотрел на яркие звёзды, нависшие над планетоидом и в его взляде отражалась непоколебимость, во взляде, никогда не ведающем, что такое страх.
Два духа-андрогина заиграли на хризолитовых флейтах и Осколок СветоТьмы, именуемый Разрушителем в одном из захваченных им миров уловил своим искусственным сознанием неизмеримо древнюю, ни на что не похожую, но неизбежно гибельную для него мелодию.

(На сцене или в студии два кресла, в одном сидит журналист с диктофоном, в другом женщина средних лет в строгом сером брючном костюме. Никакого пафоса, усталый взгляд человека, который слишком много работает с бумагами и людьми, на столе между ними стоят два стакана воды).

Журналист: (включает диктофон) Спасибо, что согласились, я знаю, как трудно вас поймать, с чего начинается ваш рабочий день?
Смерть: (улыбается уголками губ, берёт стакан) С графиков, люди думают, что моя работа это спонтанный хаос, но самом деле это чистая логистика, огромные массивы данных. Каждое утро Я получаю списки, инфаркты, аварии, старость, несчастные случаи, катастрофы. В среднем около 150–170 тысяч человек в сутки, моя задача сделать так, чтобы каждый тайминг был соблюдён секунда в секунду.
Журналист: Вы сами приходите к каждому?
Смерть: Физически это невозможно, Я это система, как операционная система в вашем смартфоне, Я везде и нигде конкретно, вы видите меня как образ, когда процесс уже запущен. Мои «пальцы» это тромб, отказавшие тормоза, вспышка на солнце или просто изношенное сердце, я не толкаю под колёса, Я просто фиксирую точку, где траектория жизни пересекается с неизбежностью.
Журналист: Вам бывает кого-то жалко? Детей, например? Или молодых?
Смерть: (вздыхает, смотрит сквозь журналиста) Если Я начну чувствовать, система рухнет, представьте себе хирурга, который плачет над каждым надрезом, он никого не спасёт эмпатия в моей работе это профнепригодность. Но если честно... тяжелее всего не с детьми, дети уходят легко, они часто даже не понимают, что произошло, просто засыпают. Хуже всего с теми, кто отчаянно цепляется за жизнь, зная, что оставил здесь слишком много грязи, вот этот страх в их глазах... он пахнет очень тяжело, металлом и липким потом.
Журналист: Как люди чаще всего реагируют на ваше появление?
Смерть: Банально, первые три секунды отрицание, «Это ошибка», «Не может быть», «Я ещё не успел», потом ступор, и только у единиц облегчение. Это обычно глубокие старики или онкобольные на терминальной стадии, они смотрят на меня как на старого друга, который принёс обезболивающее. Знаете, это лучший момент в работе, когда ты понимаешь, что ты не ужас, а избавление.
Журналист: А что вас раздражает в людях больше всего?
Смерть: Ваше поразительное легкомыслие, вы тратите годы на обиды, глупые ссоры, прокручивание в голове чужих слов. Вы живёте так, будто у вас в запасе девять жизней, как у кошек, в когда Я прихожу, оказывается, что человек так и не успел пожить, он копил на квартиру, терпел нелюбимую работу, ждал «подходящего момента»... и всё, момент прошел. Мне приходится забирать пустой черновик вместо красивой истории, вот это по-настоящему обидно.
Журналист: Существует ли что-то после? Куда вы их ведёте?
Смерть: (качает головой) Моя юрисдикция заканчивается на границе, Я проводник, таможенник, если хотите, Я беру за руку, вывожу из разрушенного или остановившегося тела и довожу до двери. Что за дверью не моя работа, у меня нет туда допуска, Я разворачиваюсь и иду обратно, к следующему по списку.
Журналист: Вам никогда не хотелось уволиться? Найти замену?
Смерть: А кто согласится? (смеётся тихим, сухим смехом) Это бессрочный контракт, без отпусков и больничных, пока существует жизнь, существую и Я, Мы сиамские близнецы, без меня этот мир задохнулся бы от перенаселения, болезней и дряхлости за пару веков. Я даю жизни ценность, если бы вы знали, что будете жить вечно, вы бы никогда не встали с дивана. А так у вас есть дедлайн, и этот дедлайн заставляет вас любить, писать картины, сочинять музыку, писать книги и строить города.
Журналист: Что вы скажете нашим читателям напоследок?
Смерть: (встаёт, поправляет пиджак) Не проверяйте тормоза на прочность, не откладывайте важные слова на завтра, и главное не бойтесь меня, бойтесь умереть задолго до того, как остановится ваше сердце.

(Смерть кивает, делает глоток воды и выходит из студии, журналист смотрит на диктофон таймер идёт, но на записи слышна только абсолютная, звенящая тишина).

Вы думаете, что технологии меняют суть войны, но они меняют лишь радиус разлёта человеческой плоти, я убивал задолго до того, как вы придумали слово «грех». Мой первый шрам от кремнёвого наконечника, застрявшего между рёбер, когда мы сошлись с другим племем стенка на стенку из-за туши мамонта в обледенелой долине. Мой последний шрам выжженное плазмой плечо, которое теперь заменяет титановый протез с нейроприводом. Между этими двумя ранами лежат тысячи лет, и все эти тысячи лет я не отдыхал ни единого дня. Камень, бронза, сталь, порох, атом, плазма я менял оружие, но никогда не менял ремесло.

Эпоха камня и бронзы: Лицом к лицу.
В самом начале всё было честно, война пахла сырой землёй, потом и диким, животным страхом. Мы знали в лицо каждого, кого лишали жизни, я помню, как тяжело опускается каменный топор на чужой череп этот глухой, влажный треск ни с чем не перепутать. Мы дрались за пещеру, за огонь, за кусок сырого мяса, это была чистая ярость выживания.
Потом вы изобрели металл и строй, я стоял в греческой фаланге под Троей, притиснутый щитом к товарищу, задыхаясь от пыли и глядя на стрелы, затмившие солнце. Я шагал в легионах Рима, выкашивая галльские племена, и рубил мечом в степях под знамёнами Чингисхана. Тогда нам казалось, что мы несём цивилизацию, порядок или волю богов. Но когда под копытами коней хрустят кости, а великие города превращаются в пепелища, богами там и не пахнет, пахнет гарью и гниющими трупами.

Век пороха и окопов: Конвейер смерти.
Когда появился порох, война потеряла остатки благородства, она стала массовой, глупой и оглушительной. Больше не нужно было учиться владеть мечом годами достаточно было дать крестьянину мушкет, и он мог убить рыцаря с сотни шагов. Я помню Ватерлоо и Бородино, помню, как земля дрожала от пушечного гула, а дым был таким густым, что солнце казалось каплей крови. Но настоящий ад начался в двадцатом веке, когда вы превратили убийство в промышленный конвейер. Грязь, вши и хлорный газ в окопах Первой мировой под Ипром, где люди харкали собственными лёгкими. Ледяной кошмар Сталинграда, где мы зубами вырывали каждый метр разрушенного дома. А потом ослепительная вспышка над Хиросимой, тода я впервые испугался, не за себя, я-то бессмертен. Я испугался, что вы, смертные, наконец-то нашли способ уничтожить эту планету под моими ногами.

Цифровой шторм и звёздный пепел: Безликая бойня.
Но вы выжили, и просто перенесли бойню на новый уровень. Сначала война стала стерильной, в двадцать первом веке я сидел в подземном бункере, пил кофе и кликал мышкой, отправляя беспилотники взрывать цели на другом конце земли. Кровь на экранах казалась пикселями, но умирали наперекор всему по-настоящему.
А посмотри, где я сейчас, мы на орбите колонизированного ледяного гиганта в глубоком космосе. Мой тактический шлем транслирует миллионы терабайт данных прямо в зрительную кору, вокруг меня экзоскелеты, боевые дроны с искусственным интеллектом, рельсотроны и орбитальные бомбардировки, способные за секунду испарить мегаполис. Мы десантируемся на поверхность чужого мира, чтобы выжигать квантовым оружием клонированных солдат, выращенных в инкубаторах. И всё ради чего? Ради контроля над залежами редкого газа.

Итог вечности.
Знаете, что самое жуткое за все эти тысячи лет? Дубина дикаря превратилась в кинетическое оружие судного дня, копьё стало лазерным лучом. Но мотивы? Мотивы не изменились ни на йоту. Вы убиваете из-за страха, жадности, гордыни, из-за куска земли, нефти или редкого минерала. Меняются только декорации и скорость, с которой вы способны превратить живое в мёртвое я хоронил империи, я видел, как целые цивилизации стирались из истории. И каждый раз, когда звучит приказ к новой атаке, я закрываю глаза и снова слышу тот первобытный, дикий крик у костра. Человечество так и не вышло из той тёмной пещеры, мы просто научились взрывать звёзды вместо того, чтобы греться у огня, и пока жив хотя бы один из вас, моя война никогда не закончится...