Прозаические миниатюры

На самом деле, очень легко сказать: "Вы все – козлы!" Или "Вы все – козы!" Вроде бы не кому-то конкретно, ведь, за конкретику можно и в глаз получить, а вот когда сразу обо всех – это безопасно, а самое главное – гарантировано. Обязательно среди миллиардов людей найдутся те самые козлы и козы, конечно, невиновные тоже «пострадают», примерив на себя ярлык, но это ничего страшного. Зато заранее виноватые наверняка получат свое клеймо по заслугам.
Ненавидеть весь мир легко. И любить всех людей – тоже, чисто гипотетически. Сложнее сказать кому-то конкретно: "Ты – козел или коза!" За это можно и на пироги отхватить, вербально или физически.
Аналогично, тяжело признаться кому-то. "Я тебя люблю!" А вдруг в ответ прилетит невзаимность? Не будет ли печально услышать посыл, смех, непонимание и прочее?
Обобщение – это всего лишь способ самозащиты. Лучше обезопасить себя сразу ото всех, чем рискнуть попасть впросак с кем-то конкретно. Но дело даже не в этом...
Человек, осуждающий людей по какому-то признаку, в первую очередь разоблачает себя. Он как бы косвенно посылает сигналы: "Мне тяжело с ними, я не совсем вписываюсь и подхожу под стандарты, с моими входными данными, внешними или внутренними, мне очень тяжело создавать ячейку или быть нарасхват. Я не вижу смысла расходовать свои ресурсы впустую. И мне неприятно это осознавать, поэтому хочется ругаться на не пойми кого!"
Но дело в том, что очень тяжело признаться другим (а в первую очередь самому себе) в такой щепетильной ситуации, ведь, принятие себя со всеми вытекающими является более предпочтительной способностью. Однако, принятие человеком самого себя еще не гарантирует принятие его окружающими. Отсюда следует, что придется заключать «брачный договор», грубо говоря.
Я что-то отдаю, а взамен что-то получаю. Это могут быть, как материальные, так и другие ништяки.
Также следует учитывать современные тенденции, что называется, особенности «рынка труда». Ни один здравомыслящий человек, разумеется, не пойдет устраиваться на работу 24/7, получая за это еду вместо зарплаты. Образно. И здесь, конечно, уже начальник – берега совсем попутал!
А вот на халявную работенку с з/п миллион рублей будет очень жесткий отбор из всех желающих. Такое теплое местечко долго пустовать не будет, благодаря конкуренции. Образно опять (речь не о работе).
Рыбы ищут где глубже, а люди, где удобнее. Таковы реалии. Можно их не принимать и осуждать, но что человек может реально сделать? Переделать мир не получится. Родиться обратно с другими входящими данными или все время переделывать себя – тоже рискованное мероприятие.
Остается только приспосабливаться, либо молча курить в сторонке, но стоит ли вечно проклинать жирафа за то, что у него очень длинная шея и его невозможно держать у себя в квартире, хотя и хочется иногда? Метафора, если что.
Этот вопрос остается актуальным. До поры, до времени.

Барный стул. За ромашками - люди, суета, машины. Внутри - утреннее восхищённое, похожее на ромашки, на воду с вазой. За которыми - перенос тренировки на 20 минут, вынужденное приземление в кофейне, барный стул и желание попродуктивнее провести неожиданный перерыв.

За горечью слегка пережаренных зёрен, ясность. - Спокойствие, похожее на панорамное стекло, ограждающее зону приятной музыки от суеты околорыночной площади.

Предвкушение. Мягкие асаны, открытость новым формам тела и поворотам ума, сладкое удивление новым звукам, движениям. Теплое, как летом прогретая земля под ногами, ощущение, что делаю, что должно.

После - удивлённая свежая клубника из лотка вопросительно и внимательно посмотрит.
- Где та охотница за настоящим, что пишет первый рассказ?..

26.05.2026

...Они называют это «преступлением против общественного порядка». Мой адвокат, человек с глазами побитой собаки, долго объяснял мне суть обвинения. Оказывается, моя улыбка была квалифицирована как «акт эмоционального экстремизма» и «демонстративное неуважение к доминирующей культуре скорби». Прокурор заявил, что я своим легкомысленным выражением лица обесценил многовековые страдания народа. Это звучало бы как абсурдный анекдот, если бы я не сидел сейчас в камере, где стены кажется, впитали в себя всю влагу от пролитых здесь слёз.

Следователь был дотошен. Он требовал назвать сообщников. «Кто ещё улыбался с вами? Кто научил вас этому? Это заговор?» спрашивал он, сверля меня взглядом, в котором не было ничего, кроме усталости. Я пытался объяснить, что это было непроизвольно. Просто луч солнца пробился сквозь вечно серые тучи, упал на лицо спящего на скамейке ребёнка, и что-то внутри меня откликнулось. Он записал в протокол, «Контакт с несанкционированным источником света. Подвергся идеологическому влиянию несовершеннолетнего».

Сегодня был суд. Свидетели обвинения выходили один за другим. Пожилая женщина в чёрном платке сказала, что моя улыбка заставила её на мгновение забыть о своей подагре, и это было так непривычно и страшно, что у неё подскочило давление. Дворник жаловался, что, увидев меня, он чуть не уронил метлу и едва не нарушил священный ритуал утренней уборки уныния с тротуаров. Самым веским доказательством стала фотография. Моё лицо, крупным планом. Судья смотрел на снимок так, будто это было изображение какого-то чудовищного оружия. «Вы видите? обратился он к присяжным, чьи лица были непроницаемы, как гранит. Вы видите этот изгиб губ? Эту дерзкую складку у глаз? Это насмешка над всем, что нам дорого. Это плевок в душу нации».

Приговор пять лет в колонии строгого режима. За «злостное нарушение монополии на печаль». Сокамерник, осуждённый за то, что насвистывал слишком жизнерадостную мелодию, покачивает головой. «Новичок, говорит он, тебе ещё повезло. Говорят, скоро введут закон, по которому за смех будут давать высшую меру. Смех это ведь уже рецидив».

Здесь, в тюрьме, всё подчинено главному закону страны. Утром вместо зарядки у нас «час скорби». Мы должны стоять, опустив головы, и думать о чём-то грустном. Охранники ходят между рядами и следят, чтобы ни у кого не было слишком безмятежного вида. Вечером нам читают самые депрессивные отрывки из национальной литературы. Я научился имитировать печаль. Я опускаю уголки губ, придаю взгляду тусклое выражение, слегка сутулюсь. Я стал одним из них.

Но иногда, по ночам, когда никто не видит, я подхожу к крошечному зарешеченному окну. Я смотрю на далёкую, холодную луну и, пряча лицо в ладонях, позволяю себе то, за что меня осудили. Я тихонько улыбаюсь в темноту. Это мой маленький бунт. Мой единственный акт неповиновения в стране, где радость самое страшное из преступлений. И я знаю, что пока я могу это делать, я не сломлен. Они могут запереть моё тело, но не мою улыбку.
Она живёт теперь только здесь, в этом крошечном пространстве между моими ладонями и лицом. Иногда мне кажется, что она стала материальной, тёплой, как пойманный светлячок. Я берегу её, как последний глоток воды в пустыне.

Сегодня в столовой произошёл инцидент. Один из заключённых, старик по имени Феофан, осуждённый за то, что слишком ярко описал цвет заката в письме к внуку, вдруг рассмеялся. Это был не громкий, вызывающий хохот, а тихий, дребезжащий смешок, когда ему на ложку с серой кашей села муха. Он посмотрел на неё, потом на соседа, и его плечи затряслись. На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Все замерли, вилки застыли на полпути ко ртам. Это было страшнее, чем крик. Это было как трещина в леднике, предвещающая обвал. Охранники среагировали мгновенно. Его скрутили, уволокли. Больше мы его не видели. Вечером начальник тюрьмы выступил с речью о недопустимости «рецидивов эмоциональной анархии». Нам добавили ещё один «час скорби» перед сном.

Я начал замечать странные вещи. Тайные знаки. Кто-то оставляет на стене царапину, похожую на восходящее солнце. Другой, проходя мимо, едва заметно подмигивает, когда думает, что надзиратель отвернулся. Мой сокамерник, тот, что насвистывал, научил меня языку кашля. Два коротких покашливания «всё в порядке», долгое, с хрипом «опасность», а три быстрых, почти беззвучных это их пароль, означающий «помни о небе». Это подполье. Сопротивление. Мы партизаны радости в оккупированной унынием стране. Наше оружие не ножи и не бомбы. Наше оружие это воспоминание о тепле, это искра в глазах, это несгибаемая линия губ, которую мы прячем от мира, но храним в себе.

Мне передали записку, спрятанную в хлебном мякише. Крошечный, туго скрученный клочок бумаги. На нём было всего одно слово, «Держись». И рядом неумело нарисованный смайлик. Простая скобка и две точки. Я смотрел на этот примитивный рисунок, и у меня защипало в глазах. Не от горя, нет. От чего-то совсем другого. От понимания, что я не один. Что где-то там, за стенами других камер, в других блоках, есть люди, которые тоже помнят. Которые тоже прячут свои улыбки в ладонях по ночам. Этот маленький рисунок дал мне больше силы, чем все речи о свободе.

Прошла неделя с тех пор, как я получил записку. Я храню её, зашив в подкладку матраса. Этот маленький смайлик стал моим талисманом. Теперь я ищу его автора. Я всматриваюсь в лица других заключённых во время утреннего «часа скорби» или в столовой. Это опасная игра. Слишком пристальный взгляд может быть расценен как заговор. Слишком живой как симптом рецидива. Но я ищу. Я ищу того, кто так же, как и я, не сдался. Я ищу глаза, в которых за заученной пеленой тоски прячется тот же огонёк. Иногда мне кажется, что я его нахожу в мимолётном движении брови у библиотекаря, в том, как повар чуть дольше задерживает на мне взгляд, передавая миску с баландой. Это почти неуловимо, как запах дождя перед грозой.

Мой сокамерник, насвистывавший мелодию, сегодня ночью заговорил со мной шёпотом. Его зовут Иона. Он рассказал, что до ареста был учителем музыки. Его посадили после того, как один из учеников донёс, что на уроке, объясняя разницу между мажором и минором, Иона слишком «заразительно и убедительно» сыграл мажорный аккорд. «Они сказали, что я занимаюсь акустической пропагандой счастья», прошептал он, и в темноте я услышал тихий, горький смешок. Он рассказал, что «Сопротивление» это не организация. У него нет лидеров, нет планов побега. Это просто сеть. Сеть людей, которые отказываются забывать. Они передают друг другу стихи, которые здесь запрещены, пересказывают сюжеты старых, весёлых фильмов, делятся воспоминаниями о вкусе клубники или о тепле летнего солнца на коже. Их цель не свергнуть режим. Их цель пронести искру через тёмные времена. Сохранить её для тех, кто придёт после.

Сегодня меня вызвали на допрос. Новый следователь, молодой, с холодными, пустыми глазами. Он положил на стол тот самый клочок бумаги со смайликом. Моё сердце ухнуло в пятки. «Это ваше?» спросил он. Я молчал. «Мы знаем, что у вас есть сообщники. Мы знаем, что вы создаёте ячейку. Вы хотите разрушить нашу стабильность. Вы хотите ввергнуть общество в хаос неконтролируемых эмоций». Он говорил заученными фразами, как автомат. Я смотрел на смайлик. Две точки и дуга. Такой простой, такой беззащитный и такой несокрушимый символ. И я понял, что не могу его предать. «Я нарисовал его сам, сказал я ровным голосом. Нашёл огрызок карандаша и нарисовал. Чтобы не забыть». Следователь прищурился. Он не поверил, но и доказать ничего не мог. Меня отправили в карцер на трое суток. За «хранение несанкционированных изображений позитивного характера».

Карцер. Холодный каменный мешок. Темнота, сырость и тишина. Тишина, которую нарушает только стук моего собственного сердца и редкое падение капель с потолка. Здесь нет ни дня, ни ночи. Время превращается в вязкую, однородную массу. Первые сутки я боролся с отчаянием. Они забрали у меня всё, свет, звук, тепло, даже клочок бумаги со смайликом. Они хотели погрузить меня в абсолютную пустоту, чтобы пустота заполнила меня изнутри.
Но на вторые сутки произошло нечто странное. Лишённый всех внешних раздражителей, я начал смотреть внутрь. И там, в глубине памяти, я нашёл то, что они не могли отнять. Я вспомнил лицо матери, когда она смеялась. Вспомнил, как в детстве бежал босиком по траве, щекочущей ступни. Вспомнил вкус первого снега на языке. Эти образы были ярче и реальнее, чем холодные стены вокруг. Я закрыл глаза и начал их коллекционировать, перебирать, как драгоценные камни. Я понял их ошибку. Они думали, что радость приходит извне от солнца, от музыки, от рисунков. Но она живёт внутри. Карцер стал для меня не тюрьмой, а убежищем. Здесь, в полной изоляции, я мог улыбаться, не прячась. И никто не мог этого увидеть.

Когда меня выпустили из карцера, я был слаб физически, но внутри чувствовал себя сильнее, чем когда-либо. Иона встретил меня у двери камеры. Он ничего не сказал, просто сжал мою руку. Этот жест был красноречивее любых слов. Он понял, что я не сломался. Вечером, когда отбой уже прозвучал, он прошептал, «Ты прошёл проверку. Теперь ты один из нас». Он рассказал, что записка со смайликом была испытанием. Её подбрасывают всем «перспективным» новичкам. Тех, кто пугается и пытается избавиться от неё, оставляют в покое. Тех, кто доносит, остерегаются. А тех, кто хранит её и готов за неё пострадать, принимают в свой круг. Круг хранителей памяти.

Моя жизнь в тюрьме изменилась. Внешне всё осталось по-прежнему, та же серая роба, та же баланда, те же «часы скорби». Но теперь я не был одинок. Я стал частью невидимой сети. Библиотекарь, выдавая мне очередную унылую книгу, вкладывал между страниц засушенный листок клевера. Повар, наливая похлёбку, иногда делал на её поверхности едва заметный узор, напоминающий волну. Старый врач во время медосмотра, слушая мои лёгкие, тихонько настукивал пальцами по спине ритм забытой детской песенки.
Это были наши маленькие ритуалы, наши тайные рукопожатия. Мы не готовили бунт. Мы вели свою войну войну против забвения. Мы были живыми архивами в мире, который решил стереть свои самые светлые страницы. Каждый из нас хранил что-то своё, один помнил наизусть все оттенки рассвета, другой сотни анекдотов, третий рецепт яблочного пирога, который пекла его бабушка. И мы делились этими сокровищами, передавая их шёпотом в темноте, как контрабанду.

Сегодня у меня был день рождения. Я никому не говорил, но Иона как-то узнал. Утром, когда мы шли на работу в швейный цех, он незаметно сунул мне в руку крошечный предмет. Я разжал ладонь, только когда остался один. Это был маленький кусочек сахара, который он, видимо, несколько недель экономил и прятал. В этой стране, в этой тюрьме, где даже сладость была под запретом как «дешёвый стимулятор настроения», этот кристаллик был настоящим сокровищем.
Весь день я носил его в кармане, чувствуя его твёрдые, острые грани сквозь ткань. Он был моим праздничным тортом, моим подарком, моим доказательством того, что человечность нельзя искоренить. Поздно ночью, когда тюрьма погрузилась в тревожный сон, я положил его на язык. Медленно, крупинка за крупинкой, он таял, наполняя рот забытой, ослепительной сладостью. И в этот момент я не просто вспоминал я переживал заново. Вкус детства, вкус праздника, вкус мира, где можно было радоваться открыто. И я поклялся себе, что сохраню этот вкус. Не только для себя. Для всех.

Начальник тюрьмы, кажется, что-то подозревает. Он ввёл новые правила. Теперь во время «часа скорби» мы должны не просто стоять, а тихонько раскачиваться, имитируя безутешное горе. В столовой заиграла музыка тягучие, минорные мелодии, от которых сводит зубы. Они усиливают давление, пытаясь выжать из нас последние капли внутреннего света. Но они не понимают, чем сильнее тьма, тем ярче видна даже самая маленькая искра. Их репрессии только сплотили нас. Теперь мы знаем, что наша миссия важна как никогда.

Сегодня произошло чудо. Одному из наших, бывшему орнитологу, осуждённому за «чрезмерно восторженное описание пения соловья», удалось приручить воробья. Птица прилетает к окну его камеры каждое утро. Он кормит её крошками, которые мы все для него собираем. Этот воробей наш вестник. Он кусочек свободного мира, который заглядывает в нашу клетку. Мы смотрим на него, и наши сердца наполняются не просто надеждой, а уверенностью. Если уж эта маленькая, беззащитная птица не боится прилетать в самое сердце скорби, то и мы не имеем права сдаваться. Иона назвал его Фениксом. Потому что он прилетает из мира, который, как мы верим, однажды возродится из пепла уныния...

Снег валил густыми, тяжелыми хлопьями, превращая мир за лобовым стеклом в размытую серо-белую акварель. Дворники едва справлялись, с натужным скрипом счищая липкую кашу. Олег вцепился в руль, костяшки пальцев побелели. Он опаздывал. Чертовски опаздывал на день рождения дочери. Пять лет первая серьёзная дата, а он, как всегда, застрял на работе до последнего.

Впереди, словно доисторическое чудовище, медленно полз старый КамАЗ. Его кузов был доверху забит прутьями арматуры, торчащими во все стороны, как иглы дикобраза. Они поблескивали в свете фар, покрытые тонким слоем инея. Олег нервно барабанил пальцами по рулю. «Ну же, давай, дед, шевелись!» мысленно подгонял он невидимого водителя грузовика.

Терпение лопнуло. Впереди показался короткий прямой участок. Рискованно, скользко, но другого шанса может и не быть. Включив левый поворотник, Олег выжал газ. Маленький седан резво выскочил на встречную полосу, обдавая КамАЗ вихрем снежной пыли. И в этот момент мир сошел с ума.

Задние колёса предательски вильнули на невидимой наледи. Машину повело. Олег инстинктивно крутанул руль в обратную сторону, но было поздно. Автомобиль превратился в неуправляемый снаряд, который закрутило в смертельном пируэте. Последнее, что он увидел стремительно надвигающуюся на него ржавую громаду решетки радиатора КамАЗа и частокол стальных прутьев, летящих прямо в его лобовое стекло. Треск. Скрежет. Удар, выбивший из лёгких весь воздух. Тьма.

…А потом свет. Неяркий, рассеянный, словно пробивающийся сквозь туман. Олег обнаружил, что парит над дорогой. Внизу, в искорёженном комке металла, который ещё мгновение назад был его машиной, сидело… он. Точнее, то, что от него осталось. Голова посечёная осколками была неестественно запрокинута, глаза пусты. Безжизненное, изломанное тело, с пронзившими насквозь грудную клетку несколькими толстыми прутьями арматуры пригвоздившими его к останкам салона из которых обильно текла кровь, капающая на пол смешиваясь с остатками стекла и занесённым снегом. Руки, ещё мгновение назад сжимавшие руль, и ноги давящие на педали, были вывернуты под немыслимыми углами .« Господи... Нет… НЕТ!» Паника, холоднее зимнего ветра, охватила его бестелесную сущность.

Это не может быть правдой! У него же дочь! Аня ждёт его с тортом! Он обещал! Отчаянное, первобытное желание вернуться захлестнуло его. Он ринулся вниз, к разбитой машине, пытаясь протиснуться обратно в своё изувеченое тело все было тщетно какая-то невидимая преграда тщательно присекала множественные попытки взять его под контроль. Она била его душу словно током, засталяя её испытывать фантомную боль, от которой его сознание сбоило как телевизор теряющий сигнал. Теперь оно было лишь пустой, сломанной оболочкой, холодной и чужой.

Вокруг застыло время. Снег повис в воздухе. Водитель КамАЗа, выскочивший из кабины, замер с открытым ртом. Из застывшего, беззвучного воздуха начали проступать фигуры. Сначала они были едва заметны, словно помехи в эфире, дрожащие сгустки серого тумана. Постепенно они обретали форму высокие, безликие силуэты, сотканные из самой зимней мглы и отчаяния этого места. Их одеяния, если их можно было так назвать, напоминали рваные саваны, которые колыхались, хотя ветра не было. Это были Жнецы.

Олег не видел у них лиц, но чувствовал их взгляд древний, бесстрастный и всепонимающий. В этом взгляде не было ни жалости, ни осуждения, лишь констатация неизбежного факта. Они были здесь по его душу. Один из них плавно отделился от группы и протянул к Олегу руку, сотканную из дыма и холода. Движение было медленным, почти ритуальным. Оно несло в себе не угрозу, а окончательность. Приказ, который невозможно ослушаться.

«Нет! Оставьте меня! Я должен вернуться!» мысленный крик Олега был полон ярости и боли. Он снова метнулся к своему телу, к последнему якорю, связывавшему его с миром, где его ждала маленькая девочка в нарядном платье. Он должен был увидеть её, обнять, сказать, как сильно он её любит!

Жнец остановился, словно давая ему последнюю возможность осознать тщетность своих попыток. Олег видел, как его собственная душа, его эфирная копия, бьётся о разбитое стекло, пытается просочиться сквозь рваный металл, но плоть больше не принимала её. Она стала чужой, мёртвой, просто вещью, застрявшей среди обломков на заснеженной трассе.

Внезапно воздух рядом со Жнецами замерцал и начал истончаться, словно раскалённый над огнём. Пространство пошло рябью, раздвигаясь и открывая проход. Это не был светлый тоннель, о котором пишут в книгах. Это была серая, бездонная дыра, портал, из которого тянуло безвременьем и запахом мокрой пыли. В его глубине угадывались мириады таких же потерянных, мечущихся искр-душ. Чистилище.

Второй Жнец присоединился к первому. Они двинулись на Олега одновременно, их призрачные руки протянулись, чтобы схватить его за нематериальные плечи. Он отпрянул, пытаясь улететь, скрыться в лесу, раствориться в падающем снеге, но невидимые цепи уже сковывали его. Мир вокруг начал терять краски, превращаясь в монохромный негатив. Единственным цветным пятном оставался образ его дочери Ани, смеющейся с тортом в руках, но и он начал тускнеть, отдаляться, словно старая фотография.

Сила, с которой Жнецы тянули его, была непреодолимой, как гравитация чёрной дыры. Это была не физическая сила, а сама суть порядка, закон вселенной, который гласил: мёртвое должно уйти. Сопротивление было бессмысленным, как попытка остановить восход солнца.

Последний отчаянный рывок. Олег извернулся, вырвавшись из их холодной хватки на одно короткое мгновение. Он не смотрел на портал, не смотрел на Жнецов. Весь его мир, вся его воля, вся его отцовская любовь были сконцентрированы в одном последнем усилии дотянуться до своего тела. Не чтобы вернуться, он уже понял, что это невозможно. Чтобы забрать хоть что-то. Воспоминание. Ощущение.

Его призрачные пальцы коснулись обледеневшего металла двери, пронзили его и наткнулись на что-то маленькое и теплое на пассажирском сиденье. Розовый плюшевый заяц. Подарок для Ани. Он купил его всего час назад, представляя, как она прижмёт его к себе. И в этот момент, на грани двух миров, произошло чудо. Воспоминание, связанное с этим зайцем смех дочери, тепло её маленьких ручек, ожидание праздника вспыхнуло с такой силой, что на миг ослепило даже бесстрастных Жнецов.

Эта вспышка любви и отчаяния стала его последним оружием и последним проклятием. Она прожгла невидимые путы. Олег почувствовал, как его сущность истончается, растягивается. Часть его, покорная и сломленная, уже втягивалась в серую воронку портала. Но другая, самая упрямая, самая человеческая часть, прикипела к этому плюшевому зайцу, к последнему символу его земной жизни.

Жнецы снова сомкнули свои ряды. Их прикосновение на этот раз было окончательным. Душа Олега раскололась. Основная, большая ее часть, лишенная воли и памяти, была увлечена в безвременный вихрь Чистилища. Но крошечный, яростно горящий осколок, искра его отцовской любви, остался, вплавившись в розовый плюш игрушки.

Портал схлопнулся с тихим вздохом, унося с собой Жнецов и душу, которая когда-то была Олегом. Время снова пришло в движение. Снег посыпался на землю с удвоенной силой. Водитель КамАЗа, наконец, обрёл голос и закричал, вызывая помощь. Завыли сирены скорой и полиции. Мир живых вернулся, со всей его суетой, горем и рутиной.
Среди осколков стекла, вперемешку с кровью и снегом, лежал нетронутый розовый заяц. Один его стеклянный глаз, казалось, смотрел на дорогу с бесконечной, невысказанной тоской. Он ждал, когда его заберут. Он должен был попасть на день рождения. Он обещал.

Суета на месте аварии напоминала растревоженный муравейник. Мигали сине-красные огни, отражаясь в мокром снегу. Люди в форме ходили кругами, их рации трещали приказами и докладами. Тело Олега, накрытое брезентом, уже увезли. Искореженную машину готовили к эвакуации. Молодой следователь, зябко поеживаясь, делал пометки в блокноте. Его взгляд скользнул по салону разбитого седана. Среди битого стекла и тёмных пятен он заметил яркое пятно. Розовое. Протянув руку в перчатке, он осторожно извлек плюшевого зайца. Игрушка была почти чистой, лишь одно ухо испачкано чем-то бурым. На мгновение следователю показалось, что стеклянный глаз зайца смотрит на него с осмысленным, умоляющим выражением. Он тряхнул головой, списывая это на усталость и мороз. «Надо же, ребёнку, наверное, вёз», пробормотал он и, не найдя в этом предмете ценности для дела, положил его в коробку с прочими личными вещами погибшего. Коробку опечатали и отправили в отдел.

Прошли дни, превратившиеся в недели. Коробка с вещами Олега пылилась в камере хранения. Розовый заяц лежал в темноте, среди бумажника с ненужными теперь карточками и связки ключей от квартиры, в которую его хозяин больше никогда не войдёт. Но внутри игрушки что-то жило. Осколок души не спал. Он был слеп и глух к внешнему миру, но он помнил. Помнил тепло маленьких ладошек, звонкий смех и одно-единственное слово, «Аня». Это слово было его маяком, его сутью, его программой. Он должен был попасть к Ане.

Жена Олега, Марина, убитая горем, разбирала вещи мужа. Когда ей выдали ту самую коробку, она едва нашла в себе силы её открыть. Увидев зайца, она зарыдала. Это был тот самый подарок, о котором Олег говорил ей по телефону за час до трагедии. «Купил Аньке такого ушастого, будет в восторге». Боль была невыносимой. Марина схватила игрушку, желая выбросить её, чтобы не видеть это последнее, невыполненное обещание. Но что-то ее остановило. Она прижала зайца к себе, и ей на миг показалось, что от него исходит едва уловимое тепло. Решив, что это просто игра воображения, она бросила игрушку в пакет с вещами, которые собиралась отдать в детский дом. Она не могла отдать его Ане. Не сейчас. Это было бы слишком жестоко подарок от папы, который никогда не вернётся.

Так заяц начал своё путешествие. Из детского дома его забрала сердобольная женщина для своей внучки. Но девочка, поиграв с ним день, начала плакать по ночам, говоря бабушке, что «зайчик очень грустный и всё время ищет какую-то Аню». Игрушку вернули.
Он попадал в магазин подержанных вещей, где лежал на полке среди безглазых кукол и сломанных машинок. Но никто его не покупал. Люди, бравшие его в руки, чувствовали необъяснимую тоску и тревогу и спешили поставить его на место. Осколок души Олега, запертый в плюшевом теле, отчаянно транслировал свое единственное желание, свою миссию, и это отпугивало посторонних. Он был вещью с чужой, слишком сильной историей.

Прошел почти год. Аня так и не получила свой подарок. Она стала тихой, замкнутой девочкой, которая часто смотрела на дверь, будто всё ещё ждала. Марина, видя это, решилась на отчаянный шаг. Она повела дочь к детскому психологу. В кабинете, среди множества игрушек, Аня не притронулась ни к одной. Она просто сидела на маленьком стульчике, обхватив колени руками, и смотрела в окно, где начинал падать первый снег, такой же, как в тот самый день.

Психолог, мудрая женщина по имени Надежда Львовна, наблюдала за девочкой несколько сеансов. Она понимала, что горе рёбенка застыло, превратилось в ледяную глыбу, к которой не подобраться словами. На одной из встреч она сказала Марине:
«Иногда, чтобы отпустить, нужно сначала что-то получить. Завершить историю. Вы говорили, что ваш муж вез ей подарок. Где он сейчас?» Марина вздрогнула. «Я… я отдала его. В приют. Я не могла…» «Найдите его, за мягко, но настойчиво сказала Надежда Львовна. Возможно, это тот самый ключ, который нужен Ане, чтобы открыть дверь и выпустить свою боль».

Поиски оказались сложнее, чем Марина думала. В приюте игрушки уже не было. Цепочка следов вела в магазин подержанных товаров на другом конце города. С замиранием сердца Марина вошла в пыльное, заставленное старыми вещами помещение. И увидела его. Он сидел на самой дальней полке, заваленный какими-то книгами, тот самый розовый плюшевый заяц. Он выглядел поблекшим и одиноким, но это был он.

Когда Марина взяла его в руки, по её коже пробежал странный холодок, смешанный с необъяснимым теплом. Ей снова показалось, что это не просто игрушка. В его стеклянных глазах застыла целая вечность ожидания. В тот вечер, в канун Аниного шестилетия, Марина села рядом с дочерью на кровати.«Анечка, тихо начала она, я хочу тебе кое-что отдать. Это… это от папы. Он очень спешил, чтобы подарить его тебе в прошлом году». Она протянула девочке зайца.

Аня медленно подняла глаза. Её взгляд сфокусировался на игрушке. Она нерешительно протянула руки и взяла его. И в тот момент, когда ее маленькие пальчики коснулись плюшевого меха, произошло то, чего не мог бы объяснить ни один психолог.
Осколок души Олега, который год томился в своей плюшевой тюрьме, почувствовал знакомое тепло. Маяк, к которому он стремился, был найден. Вся накопленная за год тоска, вся отчаянная любовь, все невысказанные слова хлынули из игрушки невидимым потоком прямо в сердце ребёнка. Аня крепко прижала зайца к груди, и её маленькое тело затряслось от беззвучных рыданий. Она плакала. Впервые за целый год она плакала по-настоящему, горько и безутешно. Она плакала за себя, за маму, и за папу, который так и не вошел в дверь. В этом потоке слёз растворялась ледяная глыба её горя.

Марина обняла дочь, плача вместе с ней. Она не знала, что в этот самый миг крошечная истерзанная искра отцовской души, выполнив свою последнюю миссию, начала угасать.
Год отчаянного ожидания, год борьбы с забвением истощил её до предела. Тепло дочерних рук было одновременно и наградой, и прощанием. Осколок души Олега больше не транслировал свою тоску в мир, он отдавал последнее, что у него было ощущение покоя и безграничной любви. Это было его последнее «прости» и «я люблю тебя», переданное без слов, на уровне чувств, понятном только сердцу маленькой девочки.

Аня плакала долго, уткнувшись в розовый плюш. А потом, когда слёзы иссякли, она подняла на маму удивленные, прояснившиеся глаза. «Мама, прошептала она, зайчик сказал, что папа меня очень любит. И что он всегда будет рядом, вот тут». Она приложила маленькую ладошку к своей груди. Марина сглотнула комок в горле, не в силах произнести ни слова. Она просто крепче обняла дочь, чувствуя, как напряжение, сковывавшее их обеих целый год, наконец-то уходит.

В этот момент розовый заяц в руках Ани стал просто игрушкой. Тепло, которое, казалось, исходило от него, исчезло. Необъяснимая тяжесть в его взгляде пропала. Он превратился в обычный кусок плюша и набивки. Осколок души, исполнив свое предназначение, завершив последний земной долг, окончательно растворился, воссоединившись с той большей частью, что давно ждала его в сером безвременье Чистилища. Теперь душа Олега была целой. И она могла начать свой путь дальше.

С той ночи всё изменилось. Аня не расставалась с зайцем, но он больше не был для неё источником боли. Он стал её талисманом, молчаливым другом, символом нерушимой отцовской любви. Она разговаривала с ним, рассказывала о своих успехах в детском саду, делилась секретами. Она больше не ждала папу у двери. Она знала, что он здесь, с ней, в её сердце и в этом розовом ушастом напоминании о нём.

Горе не ушло совсем, оно осталось шрамом, но перестало быть открытой раной. Марина и Аня научились жить дальше, вместе поддерживая друг друга. Они часто вспоминали Олега не с отчаянием утраты, а со светлой грустью и благодарностью за то время, что он был с ними. Прошло много лет. Аня выросла. Она стала врачом, спасала жизни, возможно, подсознательно пытаясь искупить ту одну, которую не смогли спасти на заснеженной трассе много лет назад. Розовый заяц, уже выцветший и изрядно потрепанный, сидел на полке в ее собственной квартире. Иногда, в особенно трудные минуты, она брала его в руки, прижимала к себе и чувствовала, как на душе становится теплее.

Однажды, уже будучи взрослой женщиной, она приехала навестить постаревшую маму. Они сидели на кухне, пили чай и вспоминали прошлое. «Знаешь, мам, я до сих пор не понимаю, что это было тогда, задумчиво сказала Аня, глядя в окно. С этим зайцем. Я как будто… почувствовала папу. По-настоящему. Один последний раз».

Марина улыбнулась своей мудрой, тихой улыбкой. «Любовь странная штука, дочка. Она сильнее времени и даже сильнее смерти. Иногда она находит способ передать прощальный привет». Аня кивнула, принимая это объяснение. Оно было единственным, которое имело смысл. Где-то там, за гранью миров, душа её отца давно обрела покой. Но здесь, на земле, в памяти двух любящих его женщин и в старом розовом плюшевом зайце, остался вечный, нестираемый след его последней, отчаянной гонки домой. Гонки, в которой он, проиграв свою жизнь, всё-таки сумел одержать самую главную победу "достучаться" до дочери...

Сегодня Мамору поставили диагноз, Глиобластома. Эти слова, произнесённые врачом, прозвучали как выстрел в тишине кабинета, оглушив его до звона в ушах, он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, пытаясь удержать равновесие в мире, который только что перевернулся с ног на голову. Врач Соичи Томоэ, молодой, с сочувственным, но отстранённым взглядом, говорил много, но он слышал только "неизлечимо" и "прогноз". Прогноз это слово, которое теперь будет висеть над его головой, как дамоклов меч, отбрасывая зловещую тень на каждый его день. Мамору всегда был человеком порядка, любил планировать, записывать каждую мелочь, от расписания встреч до списка покупок. И сейчас, когда его жизнь превратилась в хаос, когда будущее стало туманным и пугающим, он чувствовал острую, почти физическую потребность в этом. Этот дневник будет его последним проектом. Его способом удержать хоть что-то в руках, пока всё остальное ускользает сквозь пальцы, как песок. Мамору достал новую тетрадь в твёрдом переплете, которую купил для своих рабочих записей, и открыл её на первой странице. Его рука дрожала, когда он выводил дату.

Первая неделя Мамору прошла в тумане, словно он двигался сквозь густой, вязкий воздух, он пытался осмыслить, что это значит, Глиобластома, мозг, его мозг, который всегда был его главным инструментом, его хранилищем знаний, воспоминаний, идей, его центром управления. Теперь был захвачен, этой коварной невидимой "химерой", он чувствовал себя преданным собственным телом, которое вдруг обернулось против него, сегодня утром он проснулся с лёгкой, но настойчивой головной болью, пульсирующей где-то за правым виском. Это она, или просто стресс, который сжимает его голову в тиски? Паранойя уже начала свою работу, нашёптывая ему самые страшные сценарии, он достал дневник, записал время, интенсивность боли, сопутствующие ощущения лёгкое головокружение, небольшую тошноту. Это будет его научный подход к собственной смерти, попытка систематизировать хаос, который начал поглощать его.

Началась лучевая терапия, каждый день Мамору ложился на холодный стол, под эту огромную, гудящую и жужжащую машину, которая пыталась убить то что убивало его, чувствуя себя тем самым подопытным кроликом, привязанным к столу, над котором проводят эксперименты. Металлический привкус во рту, запах озона, монотонный гул всё это стало частью его новой реальности, побочные эффекты пока терпимы усталость, которая накатывает волнами, лёгкая тошнота после каждой процедуры. Но он знал что это было только начало, предвестник того, что ждёт впереди. Его жена, Усаги, держалась молодцом, она тихо плакала, когда думала, что он не видит её прячущиеся в ванной или на кухне, но при нём всегда улыбающиеся её улыбка казалась натянутой, как струна. Он видел её глаза, полные боли, страха и отчаяния, и эта трагедия разрывала его сердце на части. Он не хотел быть для неё обузой, не хотел чтобы она видела, как он угасает.

Волосы Мамору начали выпадать, сначала понемногу, несколько волосков на подушке, потом целыми прядями, оставаясь на расчёске, забивая слив в душе. Он всегда гордился своей густой, тёмной шевелюрой, она была частью его образа, его индивидуальности, теперь он лысый, его голова блестит под светом лампы. Он смотрел на себя в зеркало и видел незнакомца, человека с чужим, измождённым лицом. Это ещё один шаг к тому, чтобы перестать быть самим собой, к тому, чтобы раствориться в болезни, его мозг, его внешний вид всё меняется, ускользает. Он записывал, как менялось его восприятие мира. Цвета казались тусклее, словно кто-то выкрутил яркость, звуки приглушоннее, как будто он находился под водой, или это просто его воображение, искаженное страхом и усталостью?

У Мамору появились первые провалы в памяти, мелкие, незначительные, но от этого не менее пугающие, он забыл, куда положил ключи от машины, хотя только что держал их в руке. Не мог вспомнить имя соседа, с которым здоровался каждый день на протяжении семи лет. Усаги терпеливо напоминала, улыбалась, но он видел как ей тяжело, каждый раз, когда он забывает что-то, он чувствует как очередной крошечный кусочек его "Я" исчезает навсегда. Он пытался бороться, записывать всё, что может создавать списки, напоминания, но это было похоже на попытку удержать воду в решете, его мозг, его самый верный друг, теперь его самый коварный враг. Он чувствовал как Глиобластома меняет его, как переписывает его личность, стирает его воспоминания, его мысли, его чувства.

Затем у Мамору начались приступы, сначала они были лёгкими, как будто он на мгновение терял связь с реальностью, мир вокруг него словно замирал, он чувствовал странное онемение в руке, лёгкое искажение зрения. Усаги находила его растерянного, с пустым взглядом, и осторожно спрашивала, всё ли с ними в порядке, он не мог объяснить, что со ним происходит, потому что сам не понимал. Но с каждым днём приступы становились сильнее сегодня один из них был особенно страшным. Мамору сидел за столом, пил чай, и вдруг мир вокруг его начал вращаться, он почувствовал, как его тело стало чужим, как будто он наблюдал за собой со стороны. Он не мог контролировать свои движения, его руки дёргались, он издавал какие-то нечленораздельные звуки. Усаги вскрикнула, подбежала ко нему пытаясь удержать, но он был как будто в другом измерении, когда приступ прошел, он лежал на полу, обессиленный, с ужасом в глазах. Он видел страх в глазах Усаги, и это было хуже любой боли, он понял, что больше не может скрывать от неё, насколько сильно ему было плохо.

Мамору больше не мог работать, его мозг отказывался функционировать так, как раньше, он пытался прочитать отчёт, который раньше проглотил бы за полчаса, но слова расплывались его перед глазами, мысли путались, он чувствовал себя беспомощным, как ребёнок, который не может справиться с элементарной задачей. Он всегда был гордым человеком, независимым, и эта потеря контроля над собой убивала его изнутри, он провёл весь день, глядя в окно, наблюдая за жизнью, которая продолжалась без него. Люди спешили по своим делам, смеялись разговаривали, полноценно жили, он был здесь, прикованный болезнью, к своему угасающему телу. Он чувствовал себя призраком, наблюдающим за миром, который он скоро покинет.

Боль стала постоянным спутником, Мамору она не утихала ни на минуту, пульсируя в голове, отдаваясь в глазах, в шее. Он принимал обезболивающие, но они помогали лишь на короткое время, а потом боль возвращалась с новой силой, но ещё более жестокая, он чувствовал как его мозг буквально горел изнутри. Он записывал каждый приступ боли, её интенсивность, её характер, пытаясь найти хоть какую-то закономерность, хоть какой-то способ её контролировать. Но это бесполезно, она была сильнее его, она пожирала его изнутри, медленно, но верно. Он чувствовал как его тело становилось всё слабее, как силы постепенно покидали его, он тяжело вставал с постели, с трудом ходил, каждый шаг давался ему с огромным усилием.

Мамору начал видеть вещи, которых нет, сначала это были едва уловимые тени на периферии зрения, потом более отчётливые образы. Он видел странных людей одетых в красивые боевые костюмы с матросскими чертами, держащим в руках магическое оружие, словно сошедших с манги посвящённой жанру махо-сёдзё. Они стояли в углу комнаты, но когда он поворачивался к ним они исчезали. Усаги говорила ему что это галлюцинации, побочный эффект лекарств или самой болезни, он не знал кто это и чего они хотят, это были последние гости, пришедшие зачем-то навестить его. Они что-то говорили между собой, периодически жестикулировали, но он их не слышал словно смотрел телевизор с выключенным звуком. Они из редко поворачивали головы в его сторону, их взгляды были полны печали, но не осуждения, он пытался с ними говорить, но они не отвечали словно не видели и не слышали его. Иногда он чувствовал их присутствие так остро, что мог протянуть руку и коснуться их, но это были лишь иллюзии, его мозг, его предатель, играл с ним последние злые шутки. Он записывал их появление, их примерное описание, пытаясь сохранить хоть какую-то связь с реальностью, даже если эта реальность была искажена.
Он просил Усаги закончить дневник когда его не станет, Усаги после долгих уговоров всё же согласилась, в душе надеясь что этого не потребуется и болезнь удастся вылечить.

Речь Мамору стала заплетаться, слова стали выпадать из головы в самый неподходящий момент, или он произносил их неправильно, искажая смысл. Усаги часто переспрашивала, терпеливо, но он видел как ей тяжело, он чувствовал себя ребёнком, который учится говорить заново, но вместо прогресса был регресс, это было унизительно, он человек, который всегда умел чётко и ясно выражать свои мысли, теперь не мог связать двух слов. Он пытался писать, но и здесь возникали трудности, буквы прыгали слова перемешивались. Его дневник, его последний оплот порядка, становился таким же хаотичным, как и его разум, он чувствовал, как теряется та последняя ниточка связывающую его с миром.

Мамору больше не мог есть самостоятельно, пища казалась безвкусной, глотать было тяжело. Усаги кормила его с ложечки, как младенца, теперь каждый глоток был усилием, каждый приём пищи стал испытанием, он чувствовал, как тело отказывается от жизни, как оно медленно сдаётся. Он стал зависим от других, от Усаги, от сиделок, которые приходили помогать, это самое страшное потерять независимость, стать обузой. Он видел как Усаги устала, как она измотана, её глаза стали тусклыми, её улыбка почти исчезла. Он хотел сказать ей, что любит её, что благодарен ей за всё, но слова не шли, застревая в горле. Он лишь мог сжимать её руку, своей слабой, дрожащей рукой, отвечая на вопросы условным "Да" или "Нет".

Мамору почти не спал, ночи превратились в бесконечную череду боли, страха и галлюцинаций. Он видел тени, слышал голоса, чувствовал, как что-то ползает по его телу. Усаги спала рядом, но он знал, что она тоже не спит прислушиваясь к каждому его вздоху, к каждому его стону. Он чувствовал её присутствие, её заботу, это было то единственное, что давало ему силу духа не "раскиснуть" окончательно. Он пытался молиться, но слова молитвы путались в его голове, он просто смотрел в потолок, ожидая очередного безпросветного рассвета.

Мамору больше не мог вставать, тело стало неподвижным, как камень, он лежал в постели, прикованный к ней болезнью, Усаги и сиделки переворачивали его, меняли постельное белье, кормили, он чувствовал себя беспомощным, как кукла, которой манипулируют. Его потрёпанное сознание начало сбоить погружаясь в омут между "здесь" и "там", каждый раз нахождение в "там" становилось больше а в "здесь" меньше. Он чувствовал, как его время наконец подошло к концу, как дыхание становилось поверхностным, пульс слабым, он больше не боялся, страх ушел, осталась лишь усталость и смирение. В момент последнего просветления разума называемого учёными терминальной ясностью, он видел подошедшую Усаги, севшую на стул возле его постели, её лицо склонилось над ним. Её глаза были полны слёз, она улыбалась, каким-то шестым чувством ощутив что ему приходит конец, пыталась утешить его умоляя не уходить. Она взяла его руку, её пальцы переплелись с его холодеюшими пальцами. Мамору чувствовал тепло её руки, слышал её горестные всхлипы. В ответ он собрав последние остатки сил слабо улыбнулся, сказав движением губ "Прости за немощь, спасибо тебе за всё дорогая, позаботься о Чибиусе, прощай...". Организм Мамору начал отключатся, зрение и слух начали постепенно угасать, размывая черты её лица и заглушая её крики в мраке и безмолвии остатка сознания. Сердце сделав несколько потужных ударов остановилось, погружая его уставшую душу в вечность. Его пальцы сжимавшие пальцы Усаги разомкнулись, рука безвольно упала на постель, последняя глава его жизни была окончена...

Последняя запись (Запись сделана рукой Усаги, дрожащей и неровной) Мамору ушел, сегодня утром, в девять часов семнадцать минут его рука была в моей, он ушел тихо, достойно. Я держала его за руку до последнего, он был сильным, он боролся до конца. Я буду помнить его всегда, его дневник… он просил меня закончить его, если он не сможет, я не знаю, смогу ли я. Но я обещаю, вырастить воспитать Чибиусу достойной своего отца, я буду жить ради неё, ради него...

Примечание: В этой реальности, Усаги Цукино и Мамору Тиба обычные люди, у них обычная семейная жизнь, которая омрачается страшным диагнозом, при сканировании в МРТ у Мамору, находят Глиобластому.

Глиобластома* это наиболее агрессивная форма опухоли мозга, прогноз которой остается неблагоприятным. Без лечения продолжительность жизни составляет от 3 до 6 месяцев. При комплексной терапии (хирургия, химио- и лучевая терапия) медиана выживаемости достигает 12–15 месяцев. Пятилетняя выживаемость не превышает 5-7%.

Я стою на лесной поляне, вдыхая полной грудью свежий воздух летнего утра. Надо мной – чистое-чистое небо, сияющее солнце и одиноко парящая среди них птица. Вокруг – дубы и клены с густыми, сочными кронами, богатство цветов и зеленый ковер первозданной травы. В центре поляны – большой муравейник, в котором, не останавливаясь ни на миг, кипит бурная жизнь. Рядом – веселое семейство молодых красноголовых грибов, появившихся на белый свет после недавнего дождя.
И я обращаюсь ко всем с вопросом:
- Скажите, друзья, кто вы и откуда? Какими путями, по чьей воле и для чего пришли в этот мир? Зачем родились, затем живете?
Молчит птица в небе. Молчат деревья. Молчат травы и цветы. Может быть, они и знают ответ, но не умеют это сказать на понятном мне языке? А , может, и не знают. И я говорю им:
- Вот и я, друзья, не знаю, кто я и откуда, каким ветром и зачем занесло меня в этот прекрасный, и в тоже время жестокий и несправедливый мир. Но я верю всем сердцем в то, что и вы, и я здесь оказались не случайно, что каждый из нас послан сюда с великой миссией. Так будем жить, радоваться и любить с сознанием своего великого предназначения.
Вдохновенно запела птица в небесной вышине. Весело зашумели дубы и клены, заулыбались цветы и травы. И понял я: они разделяют мою веру.

24 июля 2009 г.

Что это еще за умное выражение такое? Смешно звучит, правда?
Вы же знаете, что Деда Мороза не существует? Вы не шокированы этим, нет?
У Вас возникает «когнитивный диссонанс»? Конечно, нет! Вы давно привыкли безболезненно сталкиваться с реальностью.
Однако, если вам сообщить эту новость о не существовании Деда Мороза в канун Нового Года, когда вы в пятилетнем возрасте с надеждой и радостью ожидаете приход бородатого старика с мешком сладостей? Как вы думаете, вызовет ли данная новость когнитивный диссонанс в вашем детском сознании? То то же. Еще какой! Ваша жизнь уже не будет прежней. Понимаете?
Когнитивный диссонанс – это когда вашу песочницу кто-то нарочно или нечаянно разрушает прямо на ваших глазах.
Когда вы изо всех сил стараетесь учиться в школе на одни пятерки, но одноклассники, начинают вас дразнить ботаником или ботаничкой, при этом их жизнь кажется вам гораздо веселее и круче, чем ваше постоянное сидение за учебниками от страха, что вас поругают родители или учителя.
Это когда вы кончаете два института, получаете два диплома о высшем образовании, но не можете найти нормальную работу по своим ненужным специальностям и просто идёте работать охранником или уборщицей, дабы не умереть с голоду.
Или же вам кто-то постоянно твердит о том, каким человеком нужно быть в идеале, например, какая-то женщина, скажем, ваша супруга безоговорочно уверяет вас, что идеальный мужчина должен быть порядочным, добрым, честным и заботливым. Но вдруг вы случайно замечаете эту самую женщину в тесной компании с человеком явно иного склада характера...
Кстати, подглядывать нехорошо, но рано или поздно вы узнаете обо всем. Также, как про Дедушку Мороза.
Вот что такое – когнитивный диссонанс.
Это когда вы героически работаете шесть дней в неделю без отпусков и думаете, что на пенсии достойно отдохнете, свято убеждены, что за ваш многолетний труд вам поставят памятник при жизни и будут вечно о вас помнить, но вот, вы выходите на пенсию и вдруг узнаете, что у вас... Неизлечимое и смертельное заболевание! А все коллеги и начальники забывают очень быстро о вас и о ваших заслугах... Это ли не когнитивный диссонанс?
Что это еще за умное выражение такое? Смешно звучит, правда?
Вы же знаете, что Деда Мороза не существует? Вы не шокированы этим, нет?
У Вас возникает «когнитивный диссонанс»? Конечно, нет! Вы давно привыкли безболезненно сталкиваться с реальностью.

Стрелки.

Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа основано княгиней В. К. Мещерской в 1927.Его история началась с открытия Русского дома, дома престарелых. Кладбище преимущественно православное. Также там стоит церковь Успения Божьей Матери, она выполнена в стиле псковской архитектурной школе. Создал этот храм А.А.Бенуа (11 июня 1888, Санкт-Петербург — 13 августа 1960, Париж) — русский архитектор, живописец и график.Выполнен храм в стиле псковской архитектурной школы XV—XVI веков. Архитектор Бенуа и его жена Маргарита выполнили также церковные фрески. Сам Альберт Бенуа также похоронен на этом кладбище.

Классическое иммигрантское кладбище является местом паломничества. Ещё бы ведь тут похоронены: обладатель первой в истории русской литературы Нобелевской премии Иван Бунин, получил он премию после написания "Жизни Арсеньева", автор юмористических рассказов Надежда Тэффи, Дмитрий Мережковский, который был номинирован на Нобелевскую премию 10 лет, но не получил её, написал трилогию" Царство Зверя", белые генералы и многие другие. Это кладбище сыграет не последнюю роль в этой истории.

Я долго искал ключ от счастья.

Думал, он в миске с кормом или в новой игрушке.

А сегодня понял: ключик — это когда утром распахивают форточку, и ветер шевелит мои усы. Когда хозяйка чешет за ухом и не спешит. Когда солнце падает на пол жёлтым квадратом, и можно лечь ровно в его центр.

Счастье не запирается на замок. Оно просто приходит с июньским сквозняком и остаётся, если его не прогоняют.

Тишка Дэ Лап

Каждое утро старик из дома напротив выходит на балкон. Он никуда не спешит. Просто стоит, облокотившись на перила, и смотрит на липы.

Однажды я услышал, как он тихо сказал кому-то внутри квартиры: «Вставай, там такое солнце». Так просто. Так буднично.

Но мне показалось, что в этих словах поместилось всё: забота, внимание и та самая любовь, которая не требует фейерверков.

Просто утро. Просто солнце. Просто «вставай».

Тишка Дэ Лап

Я прыгал по карнизам Петроградской и слегка не рассчитал — приземлился на чужой балкон.

Открытая дверь, на столике чай, в кресле старушка.

Я замер: сейчас погонят. А она улыбнулась: «Заходи, усатый. Чай не предложу, но посиди». И стала смотреть на небо, где белела одинокая звезда. «Сын обещал приехать, да всё не едет. А ты пришёл — уже гость».

Я посидел, помурлыкал и ушёл обратно по карнизу. Дом — это там, где тебе рады, даже если ты ошибся этажом.

Тишка Дэ Лап

В коммуналке есть профессор, который ни от кого не ждёт писем.

Но в июне в ящике лежит открытка: «Спасибо, что придерживаете дверь в парадной и улыбаетесь».

Без подписи. Он перечитывает её, прячет в книгу, но я-то знаю: это соседка сверху, которая стесняется сказать в глаза.

Я видел, как она покупала открытку в киоске и прятала её в рукав. Слова не обязательно говорить. Их можно отправить через почтовый ящик с видами Невы. И они долетят. Даже если адресат живёт этажом ниже.

Тишка Дэ Лап

Хозяин сидел за компьютером, глядя в одну точку. Я запрыгнул на стол и улёгся прямо на клавиатуру, придавив собой все буквы. Он крякнул, попытался меня сдвинуть, но я включил режим утюга.

«Ладно, — сдался он. — Перерыв так перерыв».

Мы пошли на кухню. Там хозяйка резала яблоко и, увидев нас, молча подвинула ему дольку. Я получил кусочек сыра за хорошее поведение.

Диагноз: переутомление. Средство: кот на клавиатуре и яблоко из рук любимого человека.

Тишка Дэ Лап

Дождь.. Опять дождь. Редкие капли падают в пыль.. Стучат по асфальту тротуара.. Пахнет свежестью небес, чайной розой, лепестки ее опали на стол..

Печенье, лимон, ветчина.. Все твое любимое.. Не знаю, что выбрать.. Чай? Пакистанский, индийский? С бергамотом, жасмином, зеленым яблоком...?
Никогда не знаю, чего ты захочешь. Какого аромата.. Выглядываю в окно, где ты?... Дождь усиливается. Это уже - ливень.. Потоки воды.. С подоконника соскальзывает твоя книжка. Кожаный стильно - мужской блокнот..

Открывшийся на середине. Твоей рукой записаны мои стихи.. Буква д - без завитушек, изгибов, петель, с чертежной перекладинкой.. Ты записал мои стихи.. Но не до конца.. Запомнил наизусть? Торопился? Что тебя отвлекло? Дождь? Где же ты бродишь?! Вымокнешь, наконец! " Хочу рассердится, не успеваю, потому что ты стоишь позади, меня, - мокрый, взъерошенный, губы пробуют мои волосы на вкус..

Где ты.. так долго? - вымок, совсем... ... Боже мой... "В раю, любимая... Я был в раю.. С тобою - всегда в раю..." Ты смеешься... Подмигиваешь мне.. И наливаешь в чашку чай.. С бергамотом... И я открываю глаза.. Сон... Но во сне не может быть ароматов.. На столе недопитый чай в маленькой белизне фарфора... Бергамот... Тебе он нравится.. Как и мои стихи..."-

- Звезда моя, почему Вы целуетесь?
- Так, работа ж!


Все знают и помнят сцену из кинофильма «Гардемарины, вперёд!», где Анастасия Ягужинская прощается с Алёшей Корсаком и на вопрос Де Брильи почему она целуется, отвечает, что это последний русский, мол, традиция такая.
Традиции такой, к сожалению, нет. Но мне всегда думалось, а вот если бы была такая традиция: целовать последнего русского - можно было бы ввести такую ставку в аэропортах, например.
Много лет назад я летела из Москвы в Петербург. Самолет задерживался и дабы как-то себя развлечь я гуляла по Домодедово. То в киоск за водой, то журнальчик купить.
Вдруг ко мне подошли две девушки и один парень из наземного персонала и спросили не ищу ли я работу. Сказать, что я удивилась - это ничего не сказать.
Они оказывается, давно за мной наблюдали. Ну ничё се!
Я рассмеялась. Нет, работу я не искала и не жила в Москве, о чём тоже сказала. Они тут же нашлись и предложили переехать. Мне стало ещё смешнее, не потому что они сказали что-то глупое, а от их энтузиазма и настойчивости. В какой-то момент мне подумалось, что они шутят и может быть молодой человек хочет просто познакомиться и попросит номер телефона. Но нет, они действительно предлагали мне работу. Но мне пришлось отказаться.
Теперь я с улыбкой вспоминаю тот случай и думаю, вот если бы обязанности работы заключались в том: целовать пассажиров перед посадкой в самолёт, потому что этого требует традиция - я бы обязательно согласилась!
А если всё таки такая работа вдруг появится, дайте знать, я серьезно об этом подумаю.
💋

Картинка - кадр из к/ф, из www

Случилось мне намедни побывать в деревне Иконово Ленинградской области, деревня довольно глухая, домов около двадцати, оживает только в сезон, а по Зиме и с пяток домов жилых не наберётся..
Там мне довелось познакомится с одним бывалым охотником. Зовут его Анатолий, жилистый, лохматый мужичек лет пятидесяти. Сразу огорворюсь, я охотников не люблю и охоту не одобряю, потому что мне зверей жалко, дак вот он мне поведал несколько интересных историй и фактов из жизни диких животных, буду пересказывать от первого лица..
.. В нашем лесу кого только нет! Рядом с деревней живут три медведя, мы их знаем и не трогаем, одного зовут Митька, он молодой, около пяти лет, живёт вон в той ложбине за кустами, Хочешь пойдём покажу тебе берлогу, он местный, обитает тут с малолетства и меня хорошо знает , я его подкармливаю, видишь миска стоит у колодца?.. Это его миска, он приходит каждый вечер полдевятого за угощением, хочешь посмотреть, приезжай в это время, у него есть подруга Манька, совсем молодая медведица, двухлетка, она пришлая, дурная, никого не признает, живёт со своей бабушкой вон за теми деревьями метров шестьсот в кусты у них берлога, бабушке той уже около двенадцати лет, она не показывается, скоро сама подохнет, ей с полгодика может и осталось старая уже, кабанов много в лесу, в этом году уже трех лаек охотничьих зарезали, волки очень крупные, злые.. Собак в деревне ни одной не осталось, местные жители из домов по темноте не выходят, дураков нет,.. Я и сам по этой зиме три раза в засаду попадал, не мог на автобус уйти, чтоб в город уехать, - смеется.. - Собрался, оделся обулся подхожу к окну смотрю , а там волк во дворе сидит, здоровенный как алабай, меня поджидает..Потом пришлось лицензию на волка сделать, пять тысяч рублев стоит, а за шкуру волка двадцать пять тысяч рублев дают, вот так, дак ты попробуй его пристрелить ещё.. Волки ёжиков всех пожрали, дак змей теперь много развелось, так и шастают, без сапог никуда не ходи!.. Кстати, а ты знаешь, что волк перед нападением всегда челюстями лязгает? И ещё, если вдруг встретишь какого зверя в лесу, низачто не поворачивайся к нему спиной, для зверя это сигнал к нападению, отходи от него спиной и хлопай в ладоши перед собой, а если медведь, то руки обязательно вверх поднимай и там хлопай и уходи спиной! Штаны потом постираешь.. Лось тоже может напасть, от него только на дерево, но самый опасный хищник это рысь, она вообще ничего не боится, ползает по деревьям, прыгает сверху на шею и сразу душит, так, что если увидишь рысь, хлопать не надо, уноси ноги, что есть силы.. Рыси любят водится где зайцы, а зайцы везде.. Тут во дворе лисица гуляла, так рысь её разорвала в клочья за пару минут., вот так! А вообще в лес нужно ходить часов после одиннадцати и до четырёх вечера примерно, в это время все хищники спят, кроме рыси и самое главное мой тебе совет, когда идёшь по лесу всегда включай громко музыку в телефоне, тогда все зверь тебя стороной будет обходить..
На прощанье не удержалась и спросила - а зачем Вам вот эта охота Анатолий, для пропитания?
-Нет, интерес, азарт, хобби.. Вот нас двенадцать взрослых мужиков охотников, за четыре года ни одного лося не смогли загнать, знаешь какой зверь умный..! Волчица вон давеча флажки погрызла и волчат увела..
Уезжала я из этого медвежьего угла в полном изумлении, не знаю где правда, где байка, за что купила, за то продаю..

Раннее утро, гуляю с собакой навстречу мужчина сухой, седоватый..
Сегодня меня порадовало одно неожиданное знакомство с очень интересным человеком.
Как обычно, ранним утром мы с собакой отправились на прогулку. Шли своим привычным, довольно живописным маршрутом по набережной реки Волхов. Я летала в облаках, гоняла в голове разного рода мыслишки, никак не могла сосредоточиться на чем - то конкретном, как вдруг поняла, что ко мне обращается очень импозантный мужчина.
Светлая рубашка, свободного покроя, темные брюки, пышная седая шевелюра.. Он смотрел на меня и улыбался..
-Что? Переспросила я и улыбнулась в ответ..
-она может Вас защитить? Спросил мужчина, указывая тростью-зонтом на собаку..
Я рассмеялась в ответ.. - Если нужно будет, сможет! А может и на ручки попросится, если кто - то обидит, смотря какое настроение..
Продолжила я диалог..
.. Моя собака, рыжая девочка восьми лет, породы Колли, очень добрая и ласковая, и на самом деле страшная трусиха и боится очень многих вещей, особенно не
долюбливает разного рода громкие звуки, гром, салюты и тому подобное, пытается от них спрятаться, забившись в какой-нибудь укромный уголок, но если нужно, то вполне даже может постоять за себя и в нечастых схватках со своими соперниками отстаивает свои интересы весьма убедительно..
.. Мужчина улыбнулся,- а как зовут Вашу собаку? поинтересовался он..
- Тайна, её зовут Тайна! оживленно ответила я, мужчина мне определённо нравился..
-Надо же какое имя необычное.. Назвали не просто так, как попало, а со смыслом! Восхитился он..
- как же Вы интересно такое имя придумали?!
-на самом деле мы ничего не придумывали.. Просто однажды у нас уже была собака, тоже рыжая Колли, и её тоже звали Тайна, вот в честь её и назвали, охотно поделилась я..
- вот Вы такой добрый человек, знаете, а у меня есть стихи, и я даже раньше печатался в одной местной газете на литературой страничке..
Я посмотрела на него с некоторым удивлением..
-А почему Вы решили что я добрая? Спрашиваю, ..
- дак сразу видно, у Вас очень добрые глаза и Вы улыбаетесь глазами все время.. Оживился он и тут же продекларировал несколько лирических четверостиший..
Я удивлённо на него посмотрела, ну надо же.. бывает же такое..
-Очень красивые стихи, подбодрила я мужчину! А знаете я тоже пишу стихи, улыбалась я и прочитала ему одно коротенькое стихотворение.. Теперь была его очередь удивляться! Мы разговорились, присели на скамейку, очень оживленно беседовали, размахивая руками, как давние хорошие знакомые, как оказалось его зовут Сергей Черных, и он действительно оказался поэтом,.. Я была в полном восторге.. Он мне рассказал много интересного , вот например, что тоже когда гуляет по парку ему часто приходят строки, намного чаще чем в закрытом помещении, точно так же как и у меня и мы с ним посмеявшись пришли к выводу, что это видимо связано с тем, что связь с Космосом и Небом на улице ближе и чище.. Ну это так, с некоторым юмором конечно.. Обменялись телефонами, на столь позитивной ноте..
- вот не зря я с Вами заговорил Оля, родственные души они тянутся друг к другу.. подумайте о том, что я Вам сказал и звоните.. Вам нужно печататься, у меня остались связи, я посодействую.. - Сказал на прощание Сергей.
Он уходил по пешеходному переходу и не оборачиваясь махал мне рукой, а улыбалась в ответ..
-Какое же приятное и неожиданное знакомство, думала я, действительно родственные души..

(Посвящается Кибиревой Татьяне)

Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь. Мы с подругой Татьяной проводили свои студенческие каникулы в удивительном, можно сказать даже уникальном месте, которое знаменито чудесными рассказами о природе Виталия Валентиновича Бианки.
Ах, какие это были великолепные дни, насыщенные солнцем, ароматом луговых трав, сознанием собственной привлекательности и беззаботности, мы и сами были похожи на свежие, недавно распустившиеся цветы. В нас как будто жило ожидание счастья, близкого и долгожданного, которое непременно изменит жизнь и весь мир вокруг к лучшему. Ну, а наши вечера были ещё лучше. Как только яркий июльский закат начинал разливаться по небу первой алой волной, мы прихорашивались, поминутно заглядывая в зеркала и улыбаясь от радостного предчувствия. Выбежав за калитку, где, томясь, ждали статные и влюблённые парни, по живописной дороге, мы отправлялись в соседний лес. Нас ожидал сосновый бор, весь усыпанный толстым слоем иголок, которые мягко пружинили под ногами. Огромные высокие деревья хранили глубокое и величественное молчание, рядом блистало ослепительной красоты озеро, ловя переливающиеся краски уходящего на покой солнца. Молодые люди сооружали колоссальный по величине костёр, поджигали его, он быстро разгорался в наступившем сумраке, и снопы искр улетали в темнеющее небо и рассыпались фейерверком красно-оранжевых искр.
Мы удобно усаживались на скамейки вокруг деревянного врытого в землю стола и начинали петь чистыми стройными голосами, они уносились ввысь и вдаль, и заставляли сжиматься и наши сердца, и сердца слушателей. Вела мелодию Таня, у неё был сильный, самобытный голос, которым она прекрасно владела и которым умела передавать самые тонкие оттенки чувств. Я подпевала ей, попадая в унисон, природная акустика делала своё дело. Пространство трепетало и вибрировало от прекрасных мелодий. Пылал костёр, пронизывали округу звуки. Мы как будто лишались плоти, становясь страстными высокодуховными существами, скорее похожими на лесных фей, чем на обычных девушек. Качалась тяжёлая масса воды в озере, отражающем далёкие звёздные миры и длинную мерцающую лунную дорожку. Мы пели «Зорьку алую», «Дерева», «У беды глаза зелёные», «Солнышко лесное» и многое другое. Замирал лес, парни просили петь ещё и ещё. Потом они шли нас провожать и долго-долго нам было не расстаться, почти до самого утра.
Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь.

У нас в городе зоопарка нет, правда из-за непосредственной близости к Санкт-Петербургу, это не является проблемой для новгородцев. К тому же, по железной дороге к нам приезжает передвижной зверинец. Мы с дочкой посещали его практически каждый год. Конечно, там были горбоносые орлы, львы, верблюды, лисы, еноты и много другой замечательной живности, но особенного внимания заслуживала клетка с обезьянами.
Макаки сами по себе народ непосредственный и занимательный, наблюдать за ними весело, зрители вечно толпятся около них, жизнерадостно реагируя на комичные проделки зверьков. Несколько шокировало то, что между железными прутьями всегда было протиснуто волосатое плечо и свисала длинная-предлинная рука с раскрытой черной кистью достаточно крупной самки. Она просила подаяние от сочувствующих посетителей, непременно чего-нибудь вкусненькое – конфетки, печеньки, кусочки фруктов. Иногда попрошайка оборачивалась к нам, но чаще всего, она была захвачена событиями, происходящими в среде её сожителей – скалилась, лягалась, раздавала подзатыльники. И всё это макака проделывала с протянутой, плавающей в воздухе рукой. Самое смешное заключалось в том, что прямо над её головой висел крепко-накрепко привинченный плакат, на котором крупными буквами было написано: «Посетителям строго запрещается кормить обезьяну» Для особо непонятливых было поставлено три жирных восклицательных знака.
Также особую симпатию у нас вызывал манул – дикий пушистый кот. Мы по своей природе и так являемся заядлыми кошатниками, тем более что манул – удивительный красавец. В задней стенке его жилища находился симпатичный домик. Самого кота, вернее его тела, никогда не было видно, он либо отсутствовал вообще, пренебрегая публикой, либо в круглое входное отверстие просовывалась его крупная голова с прижатыми ушами и роскошным шерстяным воротником. Ярко-жёлтые глаза животного были круглыми и настолько бешеными, что это наводило на мысль о постоянном стрессе и неадеквате. Я как-то спросила у служащего, сколько лет этот дикарь проживает в зоопарке, думая, что его заселили недавно, отсюда - ошарашенный сумасшедший взгляд, и услышала ответ: «Десять».
Было в этом месте и очень счастливое существо – выдра. Ей устроили небольшой вольер с фонтанчиком, водопадиком и журчащим ручейком. Целыми днями выдра купалась. Она ныряла, крутилась в воде, шлёпала по струям лапками, выходила на берег и снова с видимым наслаждением плавала, кувыркалась, брызгалась, подставляя солнцу свои мокрые гладкие бока. Мы приходили к ней в последнюю очередь и уносили в сердцах ощущение радости бытия, как будто она дарила нам уверенность в том, что всё будет хорошо, стоит только этого пожелать.

Анекдот.
Стоит возле Священного дерева- ОНАПУ, марийка. Молится. Её окружили полицейские-марийцы Приказано им, как соберутся более трёх человек, задерживать.
Приказ вышестоящего начальства выполнить обязаны. Они же полицейские
Они понимают по марийски.
Слушают молитву женщины.
Тут один полицейский говорит, другому : " Слушай, она сразу к трём богам обращается с молитвою. А вдруг сразу три Бога спустятся.
Их уже четверо станет. Мы будем обязаны их задержать. Это уже митинг."
Другой полицейский говорит:
"Не переживай друг. Мы ее перекричим. Будем Ош Поро Юмо молиться. Громко .По цепочке другие полицейские нас поддержат". Тогда один Бог - Ош Поро Юмо спустится. Мы не сможем их задержать по Закону.
И пошла тут многоголосица.
Женщина, марийка, с молитвою к трем богам обращается.
А полицейские во все горло кричат .С молитвою, к Ош Поро Юмо обращаются. Три Бога раньше спустились к марийке..
А начальник их тоже мариец был. Как увидел, что рядом с женщиной стоят три бога, прокричал: " Кругом "!
И сразу все полицейские, окружившие женщину, повернулись на 180 градусов. Ничего не видно. Ничего не слышно.
© Благодаров Юрий Петрович(Юрий Благо),