Прозаические миниатюры

Всегда любил поесть. Мучное особенно. Даже пельмени в молодые годы ел обязательно с хлебом. Имея по жизни отменный обмен веществ, никогда себе ни в чём не отказывал (до определённого возраста).
В Ташкенте «хорошо поесть» и я нашли друг друга.
Я душой плачу, когда покупаю и пробую местные пирожки (особенно в наше время). Это издевательство над тестом и начинкой. Вроде всё на месте и выглядит красиво, аж слюнки текут. А пробуешь — нет, не то. Ну совсем ни о чём. Хорошо, если совсем не откровенная гадость.
Кто-то мне скажет: «А вот у нас очень вкусно делают». Я спорить не буду, бывает всё в этом мире. Бывают и у нас мастера. Это обычно пожилые люди, и делается для себя. Но там это всегда в точку и для всех. Нельзя, например, на базаре или просто на обочине (еда в Узбекистане продаётся на каждом шагу) купить самсу, манты, лепёшку наконец и быть недовольным. Это всегда взрыв вкуса, праздник желудка. Полный кайф! Шарлатаны на этом рынке не выживают.
Там, в далёкой и прекрасной жизни в Ташкенте, возвращаясь с работы вечером, проходя мимо местного базарчика у остановки автобуса (такие есть почти в каждом квартале и не по одному), с голодухи не удерживался, ну просто не мог пройти мимо тележки с горячими лепёшками и покупал штук пять на рубль. От остановки до дома ещё метров триста. Я с превеликим удовольствием уминал две-три штуки, не запивая даже водой. Хрустящая корочка, нежнейшая мякоть (даже сейчас давлюсь слюной). Дома ждал ужин непременно, но я уже сыт. Жена сначала обижалась. Но потом только посмеивалась: «Ужинать будешь позже. Лепёшек налопался».
Ребята, лепёшка из теста, воды и соли, сделанная в настоящем тандыре (глина, внутри овечья шерсть с глиной, от чего лепёшки прилипают по всей внутренней поверхности), шикарна, несмотря на простоту ингредиентов. И она очень долго свежая свежая! А когда,вдруг, где то завалялась, брось на сковородку и она опять раскрывает свою свежесть и вкус.
Но это низ пирамиды. Одних разновидностей лепёшек можно насчитать сотни. И с сыром, и с мясом, и с овощами, да чем угодно, на фантазию и мастерство кулинара. И ты, каждый раз, пробуя что то новое, опять в восхищении!
Ташкент - город хлебный.

Далее — «Самса».

(Михаил Жванецкий, выходит на сцену, выдерживает долгую, тяжелую паузу, достаёт из бокового кармана мятый платок, медленно вытирает лоб, не отрывая взгляда от зала. Убирает платок, поправляет воротник пиджака так, словно тот стал ему резко мал и давит на горло. Очки не надевает держит их за дужку, и они тихонько, в такт его дыханию, постукивают по пуговице жилета, тук… тук… тук.)

Всё-таки человек удивительно устроен, мы всю жизнь что-то изобретаем, чтобы защититься от соседа, а в итоге изобретаем зеркало. (Делает шаг вперёд, к самому краю сцены, наклоняется к залу, понижая голос до доверительного шепота.) Вы замечали, как мы похожи на то, чем стреляем? Нет, правда, внимательно посмотрите, люди это ведь чистейшее, высокоточное, а иногда абсолютно ржавое, брошенное в грязи оружие. С конвейера-то, из роддома, мы все выходим новенькими, блестим, пахнем присыпкой, молоком, мамиными слезами радости, калибр вроде у всех плюс-минус одинаковый. А потом начинается жизнь, начинается специализация, нас начинают заряжать, Родина, школа, обиды, безответная любовь… каждый пихает в нас свой патрон. Вот есть люди-пулемёты, огромная скорострельность, шум, грохот, гильзы летят во все стороны, под ногами не пройти. (Быстро-быстро машет рукой, показывая, как летят гильзы, но тут же резко обрывает жест.) Он говорит, говорит, строчит идеями, претензиями, лозунгами, за минуту триста слов. Эффект? Ноль, патроны-то холостые, но сколько крика! Страху много, урона никакого, а к вечеру, перегрелся и заклинил, и вот он сидит в пустой кухне, смотрит в одну точку, сипит сорванным голосом, остывает… Ждёт, пока кто-то придёт и поменяет ему ствол, а никто не приходит, кому нужен заклинивший пулемёт?

А есть люди оптическая винтовка, тихо сидит в углу, на вечеринках молчит, к стенке прислонился, в споры не лезет. Вы его даже не замечаете, он в камуфляже своего старого свитера. Но он смотрит, через стёклышко смотрит, наводит на вас свой внутренний, ледяной перекрестик. Два часа молчит, а потом, когда вы меньше всего ждёте, когда вы открылись и рассмеялись, он делает один короткий выдох. И говорит одну фразу, без крика, без эмоций, спокойно так, с лёгкой улыбкой, и прямо в самое больное, в самое не защищённое. В пупок, в детство, в вашу тайную слабость, и всё, вы наповал, вы лежите с открытым ртом, истекаете обидой. А он уже аккуратно, щелкая замочками, собирает свой чемоданчик, накидывает плащ и уходит в туман. Высокий профессионал, страшный человек, выжженная земля вокруг него. (Останавливается, перекладывает очки из правой руки в левую, взгляд становится тяжелым, пронзительным.)

Но хуже всего, конечно, граната, с чекой, это наши близкие, как правило, самые родные, мамы, мужья, взрослые дети, или мы сами по вечерам после работы. Вот он стоит в коридоре круглый, ребристый, тяжелый от дневной усталости, и ты ходишь вокруг него на цыпочках, боком, боком… (Показывает телом, как обходит невидимое препятствие, втянув голову в плечи.) Потому что знаешь, чека держится на честном слове, на соплях она держится, чуть задел плечом, не так чашку поставил, не тем тоном спросил про деньги, хрясь! Чека вылетает с металлическим щелчком, и времени у тебя четыре секунды, чтобы закрыть лицо руками. Бабах! Осколки летят по всей квартире летят старые обиды, упрёки, крики, вспоминается всё до седьмого колена. А через полчаса этот человек сидит на полу среди руин, среди разбитой посуды и простреленных чувств, обнимает колени, плачет и навзрыд говорит, «Ну я же не хотел… Меня просто сорвало, понимаешь? Сорвало!» Сорвало его… А душу твою, в решето изрешеченную, кто зашивать будет? Нитки где взять такие, чтобы не гнили? Самое страшное это ядерное оружие, это такие большие, авторитетные люди, родственники-патриархи или начальники, они никогда не кричат, им не надо, они просто присутствуют. Вошел такой человек в комнату, и воздух сразу тяжелеет, дышать трудно, у него на лице написано, «Ребята, у меня внутри плутоний, если вы меня обидите, если я рвану, то сдохнут даже ваши нерождённые правнуки». И все сразу улыбаются, заглядывают в глаза, вежливо двигают ему лучший стул, подносят чай на блюдечке. Это называется «политика сдерживания», страшная штука, на ней держится мир в семье, мир, построенный на парализующем страхе.

(Садится на край суфлерской будки или на выставленный на сцене стул, опускает голову. Долго молчит, глядя на свои туфли, говорит тихо, почти без интонации.) Но я о другом хочу спросить, о пронзительном, мы ведь часто забываем, что любое оружие создано только для одной цели, сделать дыру там где только что было целое. Была живая плоть стала рваная рана, был доверительный разговор стала стена. Один ранит словом, другой ледяным молчанием на трое суток, третий просто уходом, тихо прикрыв за собой дверь. Оружие не умеет обнимать, оно для этого не приспособлено конструктивно, попробуйте обнять оголённый штык. Ну? Сделайте шаг навстречу, прижмитесь грудью, то-то и оно, кровь пойдет. И вот мы ходим по улицам города, заряженные, возведённые, снятые с предохранителя, Едем в метро, толкаемся локтями, смотрим волками, жмём губы, ждём подвоха каждую секунду. Боимся, что в нас выстрелят первыми, и от этого жуткого, животного страха жмём на свой собственный курок, бьём на опережение. По невинным, по тем, кто просто мимо шёл и потянулся к нам рукой. (Встаёт со стула, очки медленно убирает в нагрудный карман, его рука при этом заметно дрожит.) А самое грустное, знаете что? Оружие ведь никогда, слышите, никогда само себя не чистит, и патроны само из себя вытащить не может. Металл не умеет плакать, ему нужен кто-то другой, кто-то тёплый,кто подойдёт сзади, бережно перехватит дрожащие руки, сотрёт ветошью копоть и нагар с лица. Заглянет в этот темный, уставший от злости ствол и прошепчет, «Ну всё… всё, маленький мой, тихо… Война окончена, ты дома, давай-ка полежи в чехле, отдохни».

Мы все всю жизнь ищем того, кто нас разрядит, кто заберёт этот проклятый, тяжелый патрон из патронника, положит его на ладонь, спрячет в карман, а потом покажет пустые руки, «Смотри, мне нечем тебя ранить, тебе больше не нужно защищаться, я без оружия. Видишь? Я голый перед тобой». Но мы не верим, мы разучились верить, мы смотрим на эти пустые руки и ищем в них спрятанное лезвие. И продолжаем держать палец на спуске, до судороги в суставах, до белых ногтей, ждём команды «пли». И каждый день стреляем, друг в друга, в упор, без предупреждения, по площадям… А потом, когда дым рассеивается, искренне удивляемся, почему вокруг так много раненых? Почему так чертовски, смертельно холодно в этих наших пустых, простреленных насквозь, одиноких квартирах? Где все? А никого, все убиты.

(Подходит к кулисе, останавливается, поворачивается вполоборота к залу, лицо уставшее, постаревшее.) Предохранитель, товарищи… Слышите меня? Нащупайте у себя за ухом, в душе, в сердце, этот маленький рычажок, поставьте себя хотя бы на одну ночь на предохранитель. Перестаньте целиться, дайте миру… дайте вашим детям поспать. (Уходит за кулисы медленным, тяжелым шагом, не дожидаясь аплодисментов. Занавес.)

...Тишина. Как будто всевышний электрик отключил свет во вселенной и принудил все живое впасть в анабиоз, для сбережения необходимой жизненной энергии. Глаза по немногу привыкают к кромешной тьме и начинают различать скрытые до сей поры очертания предметов и строений. Угол старого вокзала. В проемах окон ни блестки, ни движения теней. Черные дыры, на такой же черной стене. Все замерло. И кажется, что время остановилось. Дальше ангары, склады, почтовые помещения. Товарная зона. Убегающие в никуда линии железной дороги. На крайнем, тупиковом пути застыл в ожидании поезд. Вдруг движение. Лёгкое, ели уловимое. Скорее даже подсказываемое воображением, чем различимое взглядом. От стены ближнего здания отрывается фигура человека и крадучесь направляется к составу, последнему его вагону. Добравшись, постоял с минуту, как будто озираясь по сторонам, запрыгнул на буфер и дальше по двери тамбура, с лёгкостью примата взобрался на крышу вагона. Выпрямившись и отряхнувшись, уселся, подогнув под себя колени, в позе лотоса, словно для предстоящей медитации, на холодное влажное железо...

Эшелон наверное ждал этого безбилетного пассажира, отважившегося на экстримальную поездку. Как только он устроился с комфортом на крыше, локомотив тут же взорвав злобным свистом тяжесть ночи и тишины, издал призыв к скорому отправлению. Железная змея проснулась и по телу её прокатилась нервная судорога, издавая скрежащий перестук на сцепках звеньев. Локомотив напрягся и дернулся встряхнув вагоны, по тихоньку пополз по колее увлекая за собой состав с сидящим на крыше человеком, постепенно набирая скорость...

Человек опершись на руки, ощущая ладонями капли жидкости на охлажденной поверхности железа, приподнялся и пересел на карточки, а потом встал во весь рост и направился вперед. Одновременно с этим раздался пушечный, закладывающий уши раскат грома и небо пронзила яркая слепящая молния. Тучи лопнули, как воздушный шар от прикосновения отточеной иглы и тяжелые капли вырвавшись из плена полетели вниз. Холодные слёзы мягко стучали по крыше и касались тела идущего вперёд человека. Но постепенно, увеличиваясь в размерах и набирая силу, плач переростал в рыдание и струи воды уже хлестали проливным дождём. Ветер усилился. Человек начал ускоряться и шаг его перешёл на бег. Но бег осторожный, основанный на инстинкте самосохранения, из за опаски подскользнуться, оступиться, сорваться с крыши...

Ручьи воды смешались с замерзшей дробью града и жестоко долбили по крыше, настойчиво пытались ворваться в салон вагона. Шквал ветра возрастал, сбивал с ног все ускоряющегося пассажира. А движения его становились уверенными с каждым пройденным метром. Он уже бежал. Летел преодолев боязнь споткнуться и упасть. Прыгал с вагона на вагон, как спинтер через препятствия. Чудом, уловил надежду, заметив направляющий луч локомотива, он рвался к нему, как к спасительному финишу. Там светились покой и тепло. Одежду разметал ветер и уже желал сорвать плоть с костей. Посиневшее от ударов снежных камней тело горело и кровь начала поступать наружу. Вода заливала глаза, нос и рот пытаясь утопить в своём безумии и буйстве...

Чем ближе приближался человек к заветному огню, тем больше он наполнял его надеждой и освещал путь, и тем слабее становилась буря в своём превосходстве. Последние шаги. Первый вагон. Все стихло, улеглось, как по волшебству. Растаяли тучи и над головой засверкали миллиарды бриллиантов. Воздух чист и прозрачен, как горный хрусталь. Запах озона после дождя пьянит. Поезд замедляет движение и ели- ели, будто из последних сил подползает к станции. Человек так же ловко, как при посадке, спускается с крыши и соскакивает на ходу на перрон, с притормозившего, но не остановившегося поезда. Влажный асфальт так же приятен и мягок, как ухоженый газон городских парков. На листьях каштанов блистят и переливаются в лучах утренней зари стека дождя, а вид распустившихся свечей на нем, делают его схожим с украшеной, готовой к торжеству новогодней елью. Из за горизонта всплывает солнце. Обилие сочных, насыщенных красок щипет глаза. По щекам текут слёзы.


Н. Кара

Здесь, в каменных стенах, заточён шум морских волн, отчаянно жаждущих вырваться наружу — так эхом раздаются мечты, которым не суждено познать солнца. Я вкушала его слишком много раз, не поделившись хотя бы кусочком.

Запах палёных волос и крики чаек — а так ощущается смотреть в глаза безумию и верить, что оно на достаточном расстоянии от тебя, чтобы прикоснуться. И я самонадеянно продолжаю тянуть руки к солнцу, зная, что мои надежды и мечты уже давным-давно втайне продали меня в рабство безумию, откупаясь и желая обрести свободу, которой я недостойна, но для которой была создана.

И у меня уже нет сил повторять, что мне это нравится.

Не бойся кричать о том, что не так, что вызывает сомнения, что противоречит общепринятым истинам. Информационный вакуум – благодатная почва для заблуждений. Чем громче ты будешь говорить, тем больше шансов, что правда пробьется сквозь завесу лжи. Мифы живут в тишине, их питает невежество и страх.

Не стоит бояться показаться навязчивым или чрезмерно громким. В наш век информационного шума, когда каждый пытается привлечь к себе внимание, зачастую именно настойчивость и яркость позиции способны прорваться сквозь общий фон. Ваша задача – не просто сказать, а докричаться, донести свою мысль до сознания тех, кто еще пребывает в плену устаревших догм или сознательных искажений.

Развенчание мифа – это процесс, требующий не только смелости, но и методичности. Важно не просто опровергнуть, но и объяснить, почему данное утверждение является ложным. Приводите факты, ссылайтесь на авторитетные источники, демонстрируйте логические несостыковки. Только такой комплексный подход способен разрушить устоявшиеся стереотипы и привести к подлинному пониманию.

И помните, каждый развенчанный миф – это маленький шаг к более ясному и рациональному миру. Это не просто интеллектуальная игра, а реальный вклад в общественное благосостояние, в формирование критического мышления и осознанности. Поэтому не стесняйтесь быть голосом правды, даже если этот голос звучит громче, чем вы привыкли.

Мы двое и звездное небо

… Раннее декабрьское утро. А точнее сказать - еще ночь. Легкий, градусов пять, мороз. Идем с Томом привычным маршрутом на прогулку, едва различая в темноте узкую тропинку. Кругом – тишина и ни души. Только в пруду, около мостков, слышится легкий плеск воды. Это наш местный морж Иван Иванович, как обычно, уже купается в ледяной проруби, закаляя тело и душу. У плотины в сумраке вырисовываются силуэты двух старых раскидистых ветел. Больше тридцати лет назад приехал я жить в этот поселок, а эти ветлы-сестренки уже здесь росли. Много воды утекло с тех пор, а они, как и прежде, стоят на своем месте, храня в своей памяти события давно минувших дней. Мое детство, моя юность прошли у них на виду, в тесном общении с ними. Я считаю их своими друзьями, и каждый раз, проходя мимо, здороваюсь с ними, желаю им счастья и долгой жизни, делюсь с ними своими радостями и надеждами.
Пока стою возле ветел, Том успел уже убежать куда-то вперед, вернуться назад, и, виляя радостно хвостом, с нетерпением смотрит на меня: « Чего стоим, хозяин, чего теряем время зря?»
Идем дальше вдоль берега пруда, к источнику «Серебряный». Небольшой пятачок, покрытый щебенкой, окружен стройными высокими липами, которые держат на своих верхушках небесный свод, усыпанный звездами. Смотрю вверх и под музыку бегущей из родника воды с замиранием в сердце любуюсь этой величественной картиной. Все мысли исчезают. И нет других чувств, кроме трепетного волнения в груди. И только одно желание в душе - слиться с этим звездным небом и лететь... в Неизведанность, в Беспредельность, в Вечность.
…Том, набегавшись по своим заветным местам, вновь нетерпеливо смотрит на меня. И оба, счастливые, мы возвращаемся домой.

21 декабря, 2006г.

Поздним июньским вечером, закончив работу в саду, я сижу в своем заповедном уголке. Это небольшой овражек прямо за моим двором. Когда-то здесь была стихийная свалка, каких, увы, немало по России. Мне потребовалось два года, чтобы очистить овраг от мусора. А потом возникла идея создать здесь вроде небольшого скверика, в котором можно было бы в минуты особого душевного состояния посидеть и самому, и всем, кто захочет. Я сделал вокруг невысокое ограждение из веток, поставил скамейку, проложил дорожки, разбил клумбы, посадил фруктовые деревца и туи. Получилось уютное местечко, окруженное лесом , наполненное свежим воздухом и любовью моего сердца. Сюда, как я и ожидал, приходят иногда отдохнуть люди. И я верю, что они чувствуют эту любовь, испытывают такие же светлые чувства, что и я.
…Вокруг тишина, наступившая после беспокойного трудового дня. Теплый сумрак все ближе и ближе. Я - один. Но нет одиночества в душе моей. Со мною мои молодые деревца, сад, лес, шумящий невдалеке ручей, небо и первая взошедшая на нем звездочка. Привет, друзья! Как это здорово – дышать в едином ритме с окружающими миром, любить его и ощущать ответственность за него.
Я сижу в тишине, я посылаю в пространство энергию добра, я направляю ее людям, растениям, зверям. Я верю, что мир от этого становится хоть на чуточку лучше. Я верю в то, что мы, разрозненные ручейки, станем когда-нибудь единым океаном любви.


Мы все - ручейки, и нас – миллионы.
Течем мы раздельно вдоль разных дорог.
Но мы, одолев все подъемы и склоны,
Однажды сольемся в единый поток.


13 февраля 2009 г.

В прошлом веке. Ещё при царе Горохе. Не-е, каком царе? При советской власти ещё, на пороге перестройки (предательства то есть) жил я в г. Ташкенте.
Времена были ещё совсем обычные. Катастроф и потрясений в стране не было. Ну или нам о них ничего не известно было. Что почти одно и то же.
Однако денег молодой семье так же не хватало, как во все времена. Родилась у нас дочурка, первенец наш, и их стало катастрофически не хватать. Хотя катастроф, повторяюсь, не было. По этой причине, помимо завода,где я трудился и который производил ремонт легендарного воздушного грузовика ИЛ-76, я постоянно искал, где бы достать «лишних» деньжат.
Находясь однажды в очередном отпуске, получил я предложение от соседа поехать с ним на три дня в соседний Казахстан на сбор арбузов и заработать аж 30 полновесных советских рублей.
Такие деньжищи на улице не валяются, и я с радостью согласился.
Опущу нашу поездку к соседям. Это отдельный рассказ. В этом же я хочу рассказать, как любимая доселе ягода надолго потеряла мой к ней интерес.
И вот мы на поле. Именно на поле. Оно простирается во все стороны настолько, насколько видит глаз. По середине стоит большая военная палатка и... всё.
Суть работы такова: постоянно в течение дня подходят фуры, и их нужно забивать предварительно сорванными нами же и приготовленными к отгрузке арбузами.
Поначалу было даже прикольно. Раннее утречко, прохлада, здоровья у молодца воз. Знай себе закидывай ягодки в «кибитку». Работаем дружно, споро, с прибаутками. Ближе к обеду энтузиазма поубавилось. Сначала стало тепло, потом жарко, затем неимоверно жарко. Водички бы испить. Ан нет водички.
— Вон арбуз разбейте и пейте, сколько влезет, — посоветовал бригадир.
Нет, сильно врать не буду, еду нам привозили один раз в день. А воду нет. Зачем? Арбуз — это же и есть вода!
И вот мы пили, умывались и ели на завтрак и ужин этот замечательный на все времена фрукт.
Когда начинало смеркаться, по полю начинали гонять тарантулы и вылезать из своих убежищ скорпионы. Именно в те далёкие времена я узнал, что такое ужас и паника. Все три ночи я не сомкнул глаз. Мне постоянно казалось, что эти твари ползают по мне и собираются прикончить.
За всего три дня жизни в полях Казахстана я уяснил, что арбуз — это совсем не вода, тарантулы не забегают за шерстяную нитку, а скорпионы кусаются только тогда, когда на них наступаешь.
Я узнал, что молодой здоровый мужчина может полностью обессилеть за 72 часа и быть похожим на безвольную тряпку.
И понял, что не стоит хвататься за любую работу, если даже деньги нужны дозарезу.
Когда мы с соседом вернулись в Ташкент, моя любимая посетовала на некоторые неурядицы в моё отсутствие, начав со слов: «Пока ты там прохлаждался...»
С тех пор я долгое время не мог и смотреть на арбуз. И только когда через многие годы моя неприязнь к нему поутихла, вновь ощутил его прелесть.

(Слышен оглушительный, металлический скрежет звук падающего на мраморный пол микрофона эхом разносится по колоссальному, мёртвому пространству. Это Генеральная Ассамблея ООН. Раньше здесь решались судьбы наций, теперь гуляет сквозняк. Огромный сине-золотой занавес за трибуной покрыт слоем серой пыли, а эмблема с картой мира зловеще перекошена.
Вспыхивает одиночный, хирургически-белый прожектор. Луч бьёт строго вертикально сверху вниз, высвечивая зеленую мраморную трибуну. Внутри светового столба высокая, костлявая фигура G-Man'а. Синий костюм выглядит вызывающе чистым на фоне общего разорения. Левая рука намертво сжимает серый металлический кейс.
Он медленно, под углом поворачивает голову к залу. Его веки не двигаются. Глаза неестественно расширены, а зрачки бешено пульсируют, пытаясь сфокусироваться на пустых креслах, где когда-то сидели лидеры сверхдержав).
G-MAN: Мисссс-тер... Человек. (Он делает резкий, дёрганый шаг вперёд. Подошва дорогой обуви издаёт неестественно громкий, хрустящий звук под ногами ломается заброшенный кем-то пластиковый пропуск делегата. Он замирает, наклонив туловище под странным, ломаным углом). Вы... думали... что этот мир держится на вашей... воле? На ваших... ко-о-нституциях? На вашей... так называемой... «демократии»? (Уголки его губ резко, судорожно ползут вверх в карикатурной, пугающей полуулыбке. Пальцы правой руки начинают совершать волнообразные движения в воздухе, словно перебирая невидимые струны).
Как... наивно. Достаточно было... выдернуть... одну... тонкую... черную... нить. Из самого... сердца... земной коры. (Он резко вскидывает руку и подносит указательный палец к своему лицу, переводя взгляд прямо сквозь пространство на вас, сидящего перед экраном. Его зрачки на секунду замирают). Да... именно... вы. Вы... там, в темноте. Не оборачивайтесь... назад. Там... никого... нет. Вы ведь... смотрите это... на своем устройстве? О... я чувствую... как оно нагревает... ваши... пальцы. Наслаждайтесь... этим теплом. Это... последний... импульс... уходящей... эпохи.
(В этот момент в глубине пустых ярусов зала ООН раздаётся шорох. Десятки выживших, превратившихся в дикарей бывших дипломатов и беженцев, прячущихся в темноте между креслами, испуганно сжимаются в комочки. Слышен тихий, панический шепот на пяти разных языках и судорожный стук зубов от пронизывающего холода). (G-Man медленно опускает руку и берётся за узел своего галстука. Он сжимает его и с силой дергает вниз, но галстук остается идеально ровным. Голос становится тише, приобретая металлический, вибрирующий отзвук, который заставляет шепот в зале мгновенно оборваться).
Посмотрите... вокруг себя. Это не конец света, о котором вам... пели в ваших... церквях. Или... на этих... пафосных... трибунах. Это всего лишь... прекращение... контракта. Сроком... в полтора... столетия. (Он делает два быстрых, скользящих шага к самому краю трибуны. Его ботинки зависают над пустотой президиума. В темноте зала кто-то из беженцев громко, всхлипывая, молится. G-Man даже не поворачивает головы на звук, но его лицо искажает гримаса отвращения).
Вы привыкли... к теплу? Какая... роскошь. Скоро... этот зал... окончательно промёрзнет. Зима больше не... подчиняется... вашим... резолюциям. О, я вижу... как вы жметесь друг к другу в этих... бархатных креслах. Без мазута. Без... газа. Без... надежды на... центральное... отопление.
(Он перекладывает кейс в правую руку. Замок кейса издает резкий, сухой щелчок. Эхо отскакивает от пустых рядов Франции, Китая, США. Люди в зале вздрагивают, закрывая уши руками).
Ваши... дороги. Великие... шоссе. Теперь это просто... памятники. Памятники... вашей... гордыне. Слой асфальта... медленно... трескается. А по нему... не бегут... ваши... блестящие коробочки. Слышны лишь... шаги. Миллионы... усталых... голодных... ног.
Вы... верили... в глобальный... рынок? В международное... право? Мои... работодатели... находят это... забавным. (Он внезапно замолчат посреди фразы. Его голова начинает мелко и часто дрожать, будто у старого робота. Из темноты зала доносится сдавленный, полный ужаса крик кто-то не выдерживает этой мертвой паузы. Наконец, G-Man резко выпрямляется, тяжело и шумно втягивая воздух ноздрями).
Сухогрузы... замерли в портах. Их винты... больше не режут... океан. Самолёты... эти ваши... стальные птицы... теперь просто... дорогой... металлолом, врастающий в землю на... заброшенных... взлётных полосах. Ткань... вашего... искусственного... мирка... порвалась. Вы снова... заперты. Каждый... в своей... маленькой... провинции. Навсегда.
(Он медленно поднимает левую руку и указывает длинным, бледным пальцем прямо в объектив вашей камеры, пробивая четвертую стену насквозь). Не надо... так... смотреть на меня. Вы... сами... подписали... этот... акт... приемки-передачи. Каждый раз... когда... выбрасывали... пластиковый... стаканчик. (В зале ООН начинается едва заметное шевеление. Люди, поддавшись первобытному страху, начинают медленно, на четвереньках отползать к выходам, шурша обрывками старых документов. Но тяжелые дубовые двери заперты снаружи). Где... ваши... удобрения? О... их нет. Земля... истощена. Она больше... не хочет... кормить... восемь... миллиардов... ртов. Тракторы... стоят, уткнувшись носом в сухую грязь. Без дизеля они... не полезнее... камней. А медицина? О... этот триумф... науки. Антибиотики... шприцы... стерильные пакеты... полимеры... Всё это... было... нефтью. Вы разменяли... чудо... пластика... на... средневековую... заразу. Вы будете умирать... от простых... царапин. Прямо... здесь. В этом... зале. Снова. Как... в старые... добрые... времена.
(G-Man отступает на шаг назад, в самую глубину светового луча. Его фигура начинает казаться плоской, почти двухмерной в жестком свете. Оставшиеся в темноте люди затихают, парализованные его ледяным спокойствием). Вы... зажигаете... лучины. Вы... рубите... кресла из красного дерева... чтобы согреть... детей. Вы... откатились... назад. Но... у вас больше нет... того... угля... и тех... лесов... что были... триста лет назад. Вы... съели... свой... аванс. Иронично... не правда ли? Вы так... боялись... ядерной... войны. Вы... строили... убежища. Но... цивилизация... рухнула... без единого... выстрела. Она просто... испустила... дух... когда... высохла... последняя... скважина. (Он замирает. Его лицо становится абсолютно каменным. Он смотрит на публику в зале и одновременно на вас сквозь экран, словно разглядывает насекомых под стеклом). Ну... что ж. Время... не ждёт. Ваше... время... вышло.
Я пришел... не спасать вас. Я пришел... зафиксировать... убытки. Прежний мир... был... весьма... прибыльным... предприятием. Но... конъюнктура... изменилась.
(Он медленно поднимает правую руку на уровень груди. Большой и средний пальцы соприкасаются. В зале ООН раздается дружный, задушенный выдох ужаса люди инстинктивно сжимаются в комочки, ожидая конца).
Иллюзия... движения... окончена. Добро... пожаловать... в реальность. В... статичную... реальность. Просыпайтесь... мисссс-тер... Человек.
И... выключите... свой... экран.
(Слышен оглушительный, хлесткий щелчок пальцев. Прожектор мгновенно гаснет. Из темноты доносится дружный, леденящий душу вопль сотен запертых в зале людей, который резко обрывается, погружая пространство в абсолютную, звенящую тишину).

Друзья, мне прислали ссылку из NEW ENGLAND JOURNAL OF MEDICINE, если я правильно понимаю первоисточник. И даже если есть небольшое расхождение в цифрах, я склонна ему верить.

А теперь сошлюсь на Татьяну Владимировну Черниговскую ( это профессор СПбГУ, всю жизнь посвятившая исследованию работы мозга, нейролингвист), которая в недавнем интервью говорила, что "человек создан по образу и подобию" Бога – это имеется ввиду не внешнее сходство, ибо в той же Библии говорится, что Бог – невозможный для нас свет, но как Творец создал творца. А теперь задумаемся, какой процент населения земли может рассуждать на эту тему, если у большинства людей на планете отсутствует образование и не закрыты базовые потребности.

"Население Земли составляет около 7,8 миллиардов человек. Для большинства людей это большая цифра, вот и все.
Однако, если вы посчитаете 7,8 миллиарда человек в мире за 100% человек, эти проценты станут более понятными.

Из 100% человек

11% находятся в Европе;
5% находятся в Северной Америке;
9% в Южной Америке;
15% в Африке;
60% находятся в Азии.

49% живут в деревнях;
51% в городах.

12% говорят по китайски;
5% по испански;
5% по английски;
3% на арабском;
3% на хинди;
3% на бенгальском;
3% на португальском;
2% на русском;
2% на японском;
62% на своем языке.

77% имеют жильё;
23% негде жить.

21% людей переедают;
63% может съесть сколько хочет;
15% человек недоедают.

Суточная стоимость жизни 48% человек составляет менее 2 долларов США.

87% человек имеют чистую питьевую воду;
13% либо не имеют чистой питьевой воды, либо имеют доступ к загрязненному источнику воды.

У 75% есть мобильные телефоны;
У 25% нет.

30% имеют доступ в Интернет;
70% не имеют условий для выхода в интернет.

7% получили высшее образование;
93% человека не учились в колледже или ВУЗе.

83% умеют читать;
17% человек неграмотны.

33% - христиане;
22% - мусульмане;
14% - индусы;
7% - буддисты;
12% - другие религии;
12% - не имеют религиозных убеждений.

26% живут менее 14 лет;
66% умерли в возрасте от 15 до 64 лет;
8% человек старше 65 лет.

Если у вас есть жильё, вы едите полноценную пищу и пьете чистую воду, есть мобильный телефон,
можете путешествовать по Интернету и закончили колледж или ВУЗ, Вы находитесь в крошечной привилегированной группе.
(в категории менее 7%)

Из 100% ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ТОЛЬКО 8% МОГУТ ДОЖИТЬ ДО 65 ЛЕТ.

Если вам больше 65 лет, будьте довольны и благодарны. Берегите жизнь, ловите момент. Вы не покинули этот мир до достижения возраста 65 лет, как 92% человек, которые ушли до вас. Вы уже являетесь благословенным человеком.
Позаботьтесь о собственном здоровье. Дорожите каждым оставшимся моментом!!!

Большое исследование в США показало, что:

Самый продуктивный возраст человека составляет от 60 до 70 лет;
2-я наиболее продуктивная стадия человека - это возраст от 70 до 80 лет;
3-й по производительности этап - 50 и 60 лет.
До этого человек еще не достиг своего пика.
Средний возраст лауреатов Нобелевской премии - 62 года;
Средний возраст президентов 100 крупнейших компаний мира - 63 года;
Средний возраст пасторов 100 крупнейших церквей США составляет 71 год;
Средний возраст пап - 76 лет.
Это подтверждает, что лучшие и самые продуктивные годы человека приходятся на возраст от 60 до 80 лет.
Это исследование было опубликовано командой врачей и психологов в NEW ENGLAND JOURNAL OF MEDICINE.
Они обнаружили, что в 60 лет вы достигаете пика своего эмоционального и умственного потенциала и это продолжается до 80 лет.
Следовательно, если вам 60, 70 или 80 лет, Вы находитесь на лучшем уровне своей жизни." Добавлю – если вы дожили. Здоровья вам и плодотворных лет жизни!

Ясен стих, пока он был не полон,
Опоясывая мысли, как гневный кокон.
Думать больше — голова наполнена,
Встряхнул — растрепались локоны.

Изменял цвета голоса на тональности,
Порыв индивидуальности.
Не боится смятения, смерть — тень его,
Там, где его стихия — странствия.

Быть живым на краю пространства,
Не зажатым в рамки,
Пока шашки метят в дамки,
Пытаясь понять бесконечность,
Идет без конечностей.

Быт бы бесценен,
Будь он бесцельным.

Там, где есть стих, есть самурай,
И он не стих — сам орёт в край.

Ты сердце наружу — им эмпатия чужда,
Лишь он услышит со дна твои чувства.

(На сцене полумрак, в центре обычный деревянный стул, на нём сидит Мужчина, ему около сорока, но выглядит он старше. На нём простая свободная одежда, голова гладко выбрита, на правой стороне черепа виден длинный, уже посветлевший хирургический шрам. Он смотрит прямо в зал, спокойно, глубоко, без театрального надрыва, говорит тихо, но так, что слышно каждое слово.) Мужчина: Знаете... самое странное в глиобластоме, это то, как она пахнет, точнее, как она заставляет тебя чувствовать запахи. За три месяца до того, как врачи нашли её на снимке, мне начало казаться, что весь мир пахнет мокрыми осенними листьями и палёной проводкой, я ругал электриков, проверял розетки... А это горела моя память, мои недописанные отчёты, мои детские обиды, лицо моей первой девочки, всё это медленно превращалось в пепел прямо у меня в голове.
Глиобластома четвёртой стадии это не просто болезнь, Это... оккупант, очень вежливый, очень сытый, невероятно сильный оккупант. Она заселяется в твой мозг, как в пустующую квартиру, и начинает переставлять мебель, сначала она забирает периферийное зрение, ты просто перестаёшь замечать птиц на ветках справа от тебя, потом она забирает слова, вы знали, как страшно забыть слово «ключ»? Ты стоишь перед собственной дверью, держишь в руках эту железную штуку, понимаешь, что надо сделать, но имя этой вещи стёрто, твой родной язык рассыпается, как старая газета на солнце.
(Мужчина слабо улыбается, качает головой.) Я не хочу, чтобы вы меня жалели, пожалуйста, жалость это самый дешёвый клей, им ничего не починишь. Я пришёл сказать вам кое-что другое, пока у меня ещё работают речевые центры, пока этот серый узел не доел остатки моей коры. Когда тебе объявляют дату финала, а мне её объявили с точностью до недель, мир резко сбрасывает настройки. Всё, из-за чего я не спал по ночам, кредиты, карьера, чужое мнение, неотвеченные письма, глупые ссоры, боже каким же это оказалось мусором! Чистым, рафинированным шумом.
Знаете, что остаётся, когда уходит шум? Остаются текстуры, тёплая чашка в ладонях, стук капель по подоконнику, запах волос любимого человека, и время. Огромное, тяжёлое, осязаемое время, которое вы... вы швыряете пригоршнями в никуда каждый день, вы убиваете время, думая, что оно бесконечно. А я сейчас готов отдать все свои сбережения, всю недвижимость, всё, что успел заработать, просто за один чистый, безболезненный четверг, просто чтобы пройтись по парку и не упасть из-за нарушенной координации.
(Его голос становится тише, он делает глубокий вдох, на секунду закрывает глаза, видно, что говорить становится физически трудно.) Она подобралась к самому главному, к дыхательному центру, я чувствую, как внутри меня медленно опускается тяжёлый, чугунный занавес. Мой личный биокомпьютер завершает работу, мне не страшно, парадоксально, но сейчас мне легче, чем когда-либо. Я выполнил свою программу, я любил, я плакал, я совершал ошибки, я созерцал это фантастическое небо над головой, Я... я был здесь. Помните об этом, обиды это глупость, страхи иллюзия. Живите, просто, чёрт возьми, живите каждую секунду, пока ваш мозг ещё принадлежит вам, а не какому-то случайному сгустку взбесившихся клеток.
Спасибо, что выслушали, моё время... вышло. (Мужчина закрывает глаза, го голова бессильно опускается на грудь, плечи расслабляются, дыхание останавливается, наступает абсолютная, звенящая тишина. Проходит несколько секунд, вдруг свет на сцене резко меняет спектр, становится холодным, люминесцентным, почти космическим. Звук работающих вентиляторов или гул трансформатора заполняет зал.) Из тени кулис медленно, беззвучно выходит фигура, на ней нет чёрного балахона и косы в руках, она выглядит как безликий функционер в матовом, сером технологичном костюме, лицо скрыто зеркальной маской. Это жнец, он подходит с переди к застывшему телу мужчины, достаёт из кармана небольшое устройство, прозрачную стеклянную сферу размером с крупную жемчужину. Внутри которой пульсирует едва заметный фиолетовый огонёк, прикладывает её к лбу покойного. Из головы мужчины начинает медленно отделяться тонкий, светящийся серебристый шлейф, субстанция, похожая на жидкий свет или дым, это его душа, очищенная от разрушенного тела и болезни. Жнец сферой перехватывает этот шлейф, светящаяся нить послушно, виток за витком, втягивается внутрь стеклянной частицы. Фиолетовый огонёк внутри сферы вспыхивает ярче, поглощая серебро, мужчина на стуле обмякает ещё сильнее, превращаясь в пустую оболочку. Жнец прячет частицу в контейнер на поясе, синхронно разворачивается в обратном направлении и так же беззвучно уходит в тень, сцена медленно погружается в полную темноту.

Жили в саду Роза и Василек. Роза была колючей, капризной и своенравной. А Василек отличался покладистостью, спокойствием и непритязательностью. Роза была натурой приземленной и практичной, она фанатично любила чистоту и порядок и неустанно заботилась о том, чтобы в их саду каждая травинка, каждая веточка находились в надлежащем им месте. А Василек был фантазером и мечтателем. Он, уносясь мыслями в небеса, сплошь и рядом нарушал тот идеал, к которому стремилась Роза - то не туда, куда полагалось, относил сухую ветку, то в забывчивости наступал на зеленую лужайку, по которой ходить запрещалось. И каждый раз получал от Розы хороший нагоняй. До поры до времени Василек мужественно сносил ее ворчанье и нападки, отвечая на них шуткой или молчанием. Но рано или поздно терпенье его лопалось, и он в резких словах говорил своей супруге все, что о ней думал. Получались скандалы, которых с годами становилось все больше.
А рядом, через тропинку, тихо-мирно жила в своем гнезде на высокой березе семейная пара Скворцов. Наблюдая за постоянными спорами соседей, птицы не переставали удивляться: как можно так долго жить вместе, беспрестанно ссорясь? И вот однажды Скворец, подлетев к Васильку, завел с ним разговор.
- Послушай, приятель,- сказал он , - кажется мне, что жена твоя просто съедает тебя своими придирками. Ради чего ты все это терпишь? Посмотри, сколько вокруг Ромашек, Гвоздик и Фиалок- давно бы нашел среди них прекрасную подругу.
Ответил Василек, подумав:
- Твой вопрос меня немало озадачил. Но вот поразмыслил я сейчас и, знаешь, что скажу- не хотел бы я иметь жену другую.
Странными показались Скворцу эти слова. Он, пожав крыльями, улетел в свое гнездо и рассказал о состоявшемся разговоре супруге. Она на следующий день, улучив подходящий момент, спустилась в сад.
- Здравствуй, соседушка,- обратилась она к Розе.- Смотрю я на вас и удивляюсь. Зачем жить вместе, если вы совершенно разные и постоянно ругаетесь? Не лучше ли было давно разбежаться?
Ответила Роза, немного помолчав:
- Может, ты и права, дорогая. Но… я не хотела бы жить ни с кем другим.
Вскоре после этого Скворец и Скворчиха с волнением наблюдали из своего гнезда за идиллией, происходившей в соседском саду: Роза и Василек, нежно обнявшись среди белого дня, признавались друг другу в любви, обещали быть терпимыми к недостаткам друг друга и вместе с ними бороться.
… С тех пор супружеская чета Скворцов не слышала ссор соседей. Прошли годы. Умерли Роза и Василек, но остался сад, созданный и наполненный их любовью. И в этом саду счастливо жили их дети, внуки и правнуки.

5декабря 2005г.

Взметнулись отвесные горы ввысь, к самому небу. Наверху – лес ,свет и солнце. А здесь, в ущелье, - полумрак и прохлада . А еще - тишина, которую нарушает только журчащая мелодия воды, стекающая со скал и бегущая по каменному дну ущелья, образуя узкую стремительную речку и небольшие озерца.
Скалы называются плачущими. Там, где потоки воды сильные, - это женские слезы; там, где струи воды небольшие , - мужские.
Экскурсовод рассказывает красивую легенду о происхождении скал и их названии. Когда-то, в древние времена, в горах Кавказа жили любящие Он и Она. Он на целый день уходил в горы, в лес охотиться, а Она оставалась дома, занималась хозяйством и с нетерпением ждала любимого. Когда Он к вечеру возвращался домой, предела их радости и счастья не было.
Однажды ранним утром, как всегда, он отправился на охоту. Прошел день, начало смеркаться – это было время, когда Он обычно возвращался, и Она встречала его около калитки. Но проходили минуты и часы. Совсем стемнело, наступила ночь. Его не было. Он не появился ни на следующий день, ни на второй , ни на третий. Она продолжала его ждать. Прошел год. Были моменты, когда отчаяние охватывал Ее, и Она начинала рыдать горючими слезами. Но справившись с минутной слабостью, продолжала упорно верить и ждать.
А Он был, действительно, жив, только находился в плену у врагов и не мог вырваться на свободу, чтобы снова встретиться с любимой. Немало тяжелых испытаний выпало на его долю в плену, но воспоминания о прекрасной суженой, о их счастливой совместной жизни согревали его душу , давали силы жить и надеяться.
И вот однажды ему все же удалось бежать. И вот однажды, когда, казалось, все надежды уже напрасны, Она, работая в саду, вдруг увидела приближающегося к дому человека. Она, ни секунды не раздумывая, бросилась навстречу. Это был Он! Они долго стояли, крепко обнявшись, и плакали. Плакали от счастья. Она – обильными женскими слезами, Он – скупыми мужскими. Их слезы превращались в струи воды и устремлялись по склонам гор. С тех пор – вот уже сотни лет – плачут скалы радостными слезами, став символом большой, крепкой любви.
Какая прекрасная история! И как прекрасны горы с бегущими по их склонам ручейками! Как живые предстают передо мной влюбленные парень и девушка из далекого-далекого времени. Пусть давно уже нет их на этой земле, но их любовь пережила столетия. Частичка их горячих сердец навеки осталась в этих скалах, в этих ручейках.
Безграничное чувство любви и благодарности охватывает меня. Мне кажется, что это чувство настолько сильно, что проникает в скалы, в воду, в деревья – во все, что вокруг. И я думаю: « Пролетят сотни, тысячи лет. Придет сюда какой-нибудь человек. Он ничего не будет знать обо мне. Он не будет знать о том, что я оставил в этих камнях и в этой воде капельку своего сердца. Но он услышит прекрасную легенду и испытает те же самые чувства, которые я испытываю сейчас. И в этом – великий закон Бытия, закон Любви и Единства».

Я всегда думал… вот мы ходим по земле, ругаемся из-за трамвая, переживаем, что кефир вчерашний. А там, внизу… под тремя сотнями метров солёной, чёрной, ледяной воды, сидит человек, живой человек в железной сигаре длиной с хорошую многоэтажку. На одной из дверей кают этой железной сигары написано, «Командир», вы понимаете, что это за должность? Это не начальник ЖЭКа, начальник ЖЭКа может отключить горячую воду и уйти пить чай. Командир атомного подводного крейсера не может отключить ничего, под ним реактор. За спиной шестнадцать баллистических ракет, каждая как тридцать Хиросим. А в кармане у него… нет, не ключ от квартиры, в кармане у него приказ, в котором написано, что делать, если Земли больше нет.

Вы представьте себе эту психологию, он уходит в автономку на три месяца, три месяца без новостей, без звонков тёщи, без детского плача. Только гул турбин, шорох гидроакустика и сто тридцать здоровых мужиков, запертых в замкнутом пространстве. Сто тридцать организмов, которые хотят есть, спать и… иногда домой, и все они смотрят на него. Не на Бога, Бог на триста метров не пробивает они смотрят на Командира. А у Командира… у Командира лицо должно быть такое, будто он точно знает, куда мы плывём. Даже если навигация сдохла, а карта осталась только на пачке папирос. Он идёт по центральному посту спокойный, как памятник, чуть-чуть ироничный, слегка уставший. Потому что если Командир начнёт бегать и кричать, «Ой, мама, мы тонем!», то сто тридцать человек просто сойдут с ума прямо посреди Атлантики.

А внутри у него… вы думаете, у него там тоже атомный реактор? Нет, там обычное человеческое сердце, которое болит, которое помнит, что у дочки в четверг был выпускной. А он в этот четверг лежал на грунте где-то в районе Саргассова моря и слушал, как над ними шуршит винтами американский противолодочный фрегат. И надо дышать через раз и кондиционеры выключены, чтобы не шуметь, и пот течёт в глаза, а вытереть нельзя шорох! И так четырнадцать часов, в полной тишине, ты, реактор и шестнадцать ракет, которые, не дай Бог, придётся запустить. Потому что самый страшный кошмар командира, это не то, что лодка утонет, лодка ладно, это железо, его спишут. Страшно если придёт приказ тот самый, спецсвязь затрещит, шифр сойдётся, замполит побелеет, старпом перекрестится, хотя коммунист… И надо нажать кнопку, нажать кнопку и превратить в пепел целый континент. С их трамваями, вчерашним кефиром, бродвейскими театрами и маленькими детьми.

И вот он сидит в каюте, метр на два, смотрит на фотографию жены в рамочке, а на плечах у него судьба человечества. Буквально, без дураков. Весь мир держится на том, что этот невыспавшийся капитан первого ранга из-под Мурманска сегодня сохранит рассудок. Они возвращаются другими, они выходят на пирс в Гаджиево или Вилючинске, небо серое, снег с дождём красота! Они смотрят на солнце и щурятся, как кроты, им дают жареного поросёнка на подносе. Оркестр играет что-то бодрое, фальшивит на морозе, жены плачут, дети заново привыкают к папиному запаху пахнет железом, спиртом и немножко регенерацией. Командир принимает рапорт, улыбается уголками губ. А глаза... глаза у него остаются там, на глубине, в вечной темноте, где нет ни дня, ни ночи, а есть только ответственность. Страшная, нечеловеческая, абсолютная ответственность за то, чтобы мы здесь, наверху, продолжали ругаться из-за трамвая.) Давайте… давайте ценить трамваи, и кефир, пока они там, внизу, держат для нас это небо.

Примечание: Однажды на своё пятидесятилетие Михаил Жванецкий решил (как сейчас говорят) приколоться над своими гостями. Надел мундир командира атомной подводной лодки (с погонами орденами) и сказал (примерно следующее) "Господа хочу поделиться с вами не большим секретом, на самом деле я командир подводной лодки. А писательство и выступление с сатирическими монологами это так для прикрытия".

Необычный Новый год
Михнев Виктор
В моей жизни был совершенно необычный, удивительный Новый год, который я помню до мельчайших подробностей вот уже спустя много лет. В тот праздничный день бабушка с утра крутилась на кухне, потом у стола: натирала бокалы, ставила тарелки, поправляла салфетки — ей хотелось, чтобы всё было идеально. Дед наряжал ёлку, а я ему помогал вешать игрушки и гирлянду, стараясь ни одну не уронить. В комнате пахло хвоей и мандаринами, а ещё запечённой уткой с яблоками. Все ждали отца.
Когда раздался звонок, я сорвался с места и побежал открывать. Отчётливо помню запах морозного воздуха, который ворвался в дом со двора, добавляя свежей радости. Отец схватил меня на руки, крепко обнял и поцеловал. Мы прошли в зал, и я тут же стал показывать ему, как здорово мы с дедом украсили ёлку. Все смеялись, а мне было немного грустно: рядом не было мамы, и её отсутствие чувствовалось в каждом уголке комнаты.
Почти год отец говорил мне, что мама уехала в большую экспедицию на Север — туда, где холодно, где по ночам загораются цветные огни в небе и где живёт Умка, что она спасает редких зверей, поэтому её долго нет. Но она помнит и каждый день думает о нас. Каждый день.
Слушая дрожащий голос отца, я отчего-то грустил, крепко обнимал его и спрашивал: «Она же обязательно вернётся к нам? Правда, папка!» В ответ он молча кивал и говорил, что она нас очень сильно любит.
Ближе к полуночи все сели за стол. Стали поздравлять друг друга, желать счастья, здоровья, любви, мира, добра, вручать подарки. Слова были обычными, а звучали совсем по-другому — более нежно и трепетно. Подарки открывали с особенной, немного торжественной осторожностью, когда даже простая вещь кажется чудом.
Бабушка с дедушкой подарили мне любимую сказку про Умку и целый сундучок конфет. Отец положил передо мной красную коробочку. Я развязал ленту, и внутри оказалась маленькая серебряная машинка — такая, о которой я давно мечтал, но никому не говорил.
Все улыбались, но в глазах отца я видел застывшую тишину и отражение тех сказочных огней, которые видит мама каждый день на далёком Севере. Я помню крепко сжал в ладони серебряную машинку, будто она могла быть маленьким мостиком между нами и ею.
А потом дед громко сказал: «Ну, пора бокалы поднимать — куранты вот-вот забьют!» Все заулыбались, стали наливать в бокалы шампанское, а я вдруг подумал: пусть мама сейчас далеко, но она тоже слышит эти куранты — просто на другом краю земли. И если загадать желание очень-очень тихо, оно обязательно долетит туда, где живёт Умка, туда, где моя мама.
После боя курантов папа укладывал меня, а я изо всех сил отгонял сон. Мне казалось, что стоит только уснуть — и желание увидеть маму растает. Я смотрел в окно на одинокий фонарь: в его свете кружились большие сказочные снежинки, не решаясь опуститься на землю. Папа сел на край кровати, поправил одеяло и тихо сказал: «Знаешь, желания не исчезают, если ты уснёшь. Они просто полетят дальше — сами, без тебя. А мама их обязательно почувствует, даже если ты закроешь глаза». Он пододвинул ко мне плюшевого Умку и шепнул: «Пусть он пока посторожит твоё желание». Я обнял медвежонка так, словно в нём пряталось всё моё ожидание, вся надежда на встречу с мамой. Фонарь за окном всё так же светил, снежинки кружились, но теперь мне казалось, что они уже не боятся упасть — они просто несли моё желание туда, где горят северные огни. И я наконец закрыл глаза.
Папа вышел из комнаты, и в этот миг я услышал серебряный звон часов — тихий и нежный, ласковый и добрый, как голос мамы. Стрелки на часах сначала задёргались, а потом, набирая ход, побежали назад. Казалось, время на миг замерло, а потом потекло иначе. Стены комнаты стали раздвигаться, но яркий солнечный свет словно оберегал меня, шептал мне на ухо: «Ничего не бойся, малыш!»
Прямо перед собой я увидел маму. Она присела на корточки, раскрыла объятия, и я уткнулся носом в её шарф. Он пах морозом и чем-то очень близким и родным — таким, что бывает только у мамы.
Мы пошли гулять, а с нами — Умка. Мама держала меня за руку и рассказывала про северные звёзды, про то, как они поют в морозном воздухе, и про зверей, которых она спасает. Все вместе лепили снеговика. Я старался: делал ему глаза из камушков, а нос — из шишки. Мама смеялась, когда снег падал мне за шиворот, и говорила: «Ну вот, теперь ты совсем как Умка». Мы пили какао из термоса, и мне казалось, что этот день никогда не кончится. А потом небо стало сереть, как бывает перед рассветом. Умка тихо сказал: «Мне пора. Я живу за той горой». Мама погладила меня по голове и наклонилась поцеловать в лоб.
— Я всегда с тобой, — сказала она тихо. — Даже если ты меня не видишь. Я в каждом сне, в каждом утре, в каждом добром слове.
Я хотел закричать: «Не уходи!», но вместо этого просто крепко-крепко обнял её, чтобы запомнить, какая она тёплая.
— Я знаю, где ты теперь, — прошептал я. — Ты на небе. Она улыбнулась, кивнула, и они с Умкой пошли по тропинке, пока не растворились в серебристом свете.
Вскочив с кровати, я почувствовал, как сильно колотится сердце, будто я только что спустился с большой крутой горки. За окном был рассвет — тихий, белый, праздничный. Влетев в гостиную, я громко закричал, задыхаясь от спешки и счастья: «Я знаю, где мама! Я её видел! Мы с ней гуляли, лепили снеговика, пили какао! И Умка был с нами! Мама сейчас на небе. Она очень любит всех нас и передаёт большой-большой привет!» Все замерли. Бабушка прижала ладонь к губам. Дед опустил глаза, но я видел, как у него дрожали плечи. А папа медленно поднялся, подошёл ко мне и взял на руки. В его глазах стояли слёзы, но он их не прятал.
— Ну вот, — тихо сказал он дрожащим голосом, — теперь ты всё знаешь сам.
Позже я узнал, что мама действительно была учёным-зоологом и погибла в авиакатастрофе на Крайнем Севере. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мы с отцом ездили на место её гибели, поклонились и оставили там её любимые ромашки.

Ну как говорится — «и у нас ещё много про Гомера Симпсона».

У Васиных друзей был свой ларёк, в котором о ту пору ещё можно было торговать пивом и прочими слабоалкогольными напитками. Место это было культовым — там, когда ни подойди, крутились страждущие.

Нередко в этой роли выступал и Вася — брал на вексель пиво или джин-тоник. В шутку я, бывало, даже называл его Вексельбергом.

В ларьке за кассой сидели то сами хозяева ларька, то их родственники. Но в какой-то момент они наняли девушку. У неё был ребёнок, а мужа почему-то не было. А вот о том, что она устраивается всего на два месяца, не знал никто, кроме нанимателей.

Девушка эта была более чем стройной, а такие куцые ансамбли женских фигур и нравились Василию. Он стал чаще показываться у ларька и теперь брал пиво и, например, шоколадку. В момент же, когда она подавала ему в окошко покупки, он брал пиво, а шоколадку дарил ей.

Метаморфозы его поведения заметили многие: он старался быть опрятнее и свежее, но, впрочем, дурную привычку подтягивать пояс джинсов едва не к груди не бросал.

По всем рассказам Вася предстаёт придурковатым обалдуем, так вот это не так, вернее не совсем так. В один из визитов, например, он смог разменять большую купюру, чтобы в ларьке было чем давать покупателям сдачу. Он зашёл в отделение банка и, сунув купюру, попросил разбить помельче.

— Нет, мы не размениваем.

— А что вы делаете? Знаете, я передумал, давайте-ка откроем мне сберегательный счёт, и я положу туда 5 рублей, раз вы не хотите по-хорошему разменять.

— Ладно-ладно...

Настал день, когда он решил открыться в своих чувствах девушке на кассе. Купил себе джин-тоник, а ей коробку «Рафаэлло», ну как купил — небрежно бросил: «Запиши на мой счёт».

— Слушай, что ты тут сидишь за три копейки?

— Ну где-то работать нужно.

— Можно и не работать...

— Это как?

— Выходи за меня, и я буду тебя обеспечивать.

Девушка готовилась вежливо ему отказать, но тут Вася произнёс:

— А бойстрюк будет мне как сын.

Она взорвалась и отпылесосила его по первое число.

— Ты себя видел, обеспечитель? Ты эти штаны, до сисек натянутые, хоть бы менял иногда...

Василий ретировался, но осерчал дюже. Вызвонил хозяев ларька и сказал, что оплатит три месяца работы любой другой.

— А эту дуру увольте в этом месяце, иначе я в вашем ларьке ничего больше покупать не буду.

С него взяли наперёд деньги, а девушка ушла сама, как я и писал, она устраивалась ненадолго.

Каким-то чудным образом (через примерно год) они пересеклись в другом городе, и он попросил простить, что по его прихоти её уволили.

— Да я сама ушла. Я устраивалась на два месяца всего, чтобы подождать, пока учёба у ребёнка, а потом мы переехали.

— Вот суки!

Ранняя бархатная осень дышала покоем. Я шёл по тропинке лесного парка, и в голове крутились обычные утренние мысли: о делах, о погоде, о чём-то мелком и незначительном. Рядом, как всегда, был Умник: он то убегал вперёд, то возвращался, проверяя, иду ли я следом. В такие минуты кажется, что мир устроен просто и понятно. В природе царило умиротворение, душа отдыхала в блаженном покое. Пахло влажной листвой и остывшей землёй, и жизнь казалась особенно хрупкой и беззащитной.
Но вдруг всё замерло: шорох листьев затаился, льющийся свет будто сгустился в воздухе, а медленно плывущие облака зависли, как нарисованные. Умник остановился как вкопанный. Сделав несколько осторожных шагов, он застыл у поваленного ствола берёзы, словно боясь потревожить хрупкую тишину. Он не прыгал и не метался, как обычно, а лёг на землю и жалобно заскулил. Подойдя ближе, я увидел: рядом с его мордой снежного птенца с раненым крылышком. Его крохотное тельце подёргивалось, словно пытаясь удержать в себе последнее тепло. Пёс настолько тоскливо смотрел то на меня, то на птенчика, что мне стало ужасно жаль беззащитного, маленького, дрожащего комочка.
Я положил кроху в кепку и понёс домой.
По дороге Умник не отходил от меня ни на шаг и всё поглядывал на руки, будто проверял, крепко ли я держу малыша. Придя домой, я первым делом напоил малыша из пипетки — капля за каплей, очень осторожно, чтобы он не захлебнулся. Потом устроил ему ватную кроватку в картонной коробке, поставив её на тёплый подоконник, где сквозь стекло пробивалось осеннее солнце. А после залез в интернет и стал читать, как выходить такого кроху в домашних условиях. Пока я изучал состав и режим питания, Умник тихонечко стащил коробку с птенцом к себе на коврик, положил рядом с мордой, прикрыв её краем подстилки, словно пытался спрятать несчастного от всех бед. И вот так, бок о бок, они мирно уснули.
Прошло полгода. Кроха оперился, крылья почти окрепли, и он понемногу стал летать: с дивана на телевизор, с телевизора на Умника, а оттуда — прямо ко мне на плечо, будто специально выбирал самый сложный маршрут. Каждый такой полёт был для него маленьким подвигом, а для меня — поводом улыбнуться. Со временем мои питомцы стали большими друзьями. Вместе играли, шкодили, ели и засыпали. Оказалось, что Кроха — красивая волнистая голубка: перья у неё отливали лёгким серебром с пепельным оттенком. В доме теперь всегда слышался тихий шелест крыльев и довольное воркование, рядом с этим звуком даже обычные дни казались светлее.
Я спокойно брал Кроху на прогулки, зная, что она далеко не улетит. Она ещё не стремилась к высоте — ей хватало того, что рядом есть мы. Умник любил катать её на спине, а Кроха, дурачась, переворачивалась на спину и дёргала лапками совсем по-собачьи. Иногда я останавливался и с улыбкой смотрел на эту нелепую, смешную, но такую настоящую дружбу.
Шло время, и я стал замечать, что у открытого окна всё чаще появляется сизый голубь. Поначалу он долго держался на расстоянии, будто проверял, всё ли здесь безопасно. В конце концов любопытство победило внутренний страх: уж очень наша Кроха была хороша. Умник ревновал и реагировал бурно: лаял, рычал, хотел прогнать чужака. Но Кроха не пугалась, наоборот — тихо подзывала его, и пёс, видя её спокойствие, в конце концов постепенно остыл, приняв нового друга в семью.
Теперь Кроха и её друг всё чаще взмывали в небеса, подолгу кружась над нами. В это время Умник задирал голову, громко лаял и носился вокруг меня — будто хотел показать, что он тут, на страже, и это слишком опасно. А однажды я увидел в небе стайку голубей: они сами собой сложились в очертания сердца, а внутри, в самом центре, парили моя Кроха и её новый избранник. Тут я понял: моя Кроха влюблена. На сердце стало легко, тепло и приятно – счастье переполняло душу.
Придя домой, я смастерил для них гнездо, но они обустроили его по-своему — с особой старательной нежностью и заботой. Через месяц появились птенцы, и оказалось, что Кроха и Крош — не просто влюблённые, а удивительно чуткие родители: они по очереди грели малышей и приносили им крошечные зёрнышки.
Умник нашёл себе новое дело. Он теперь усердно сторожит гнездо, а я любуюсь красотой вешнего парка, вспоминая счастливое детство, когда мы с отцом запускали в небо бумажного змея, бегали к речке ловить рыбу, когда всё казалось простым, добрым и бесконечно долгим.

«Надо жить так, чтобы люди держали память о тебе бережно, как держат в ладонях трепетную живую птицу. Если, конечно, ты это сумеешь».

12 августа 1934 года родился Олег Михайлович Куваев — писатель, геофизик, путешественник и автор знаменитой «Территории». Его называли русским Джеком Лондоном: Куваев писал о людях, для которых Север был испытанием характера и силы воли.
Держите, друзья, в свой цитатник. Очень дельная фраза. Картинка из интернета.

Я всегда не любил понедельники. Понимание того, что после двух дней свободы меня ждёт возвращение к будничной рутине, вызывало противный душевный зуд. Он, точно червяк в яблоке, тихо точил меня изнутри, не давая избавиться от тягостного чувства обязательств. С тех пор как умерла жена, ко всему этому примешивались одиночество и тихий страх — понедельники будто нарочно приносили мне неприятности.
Так было и в этот раз. За окном моросило, и поздняя стылая осень словно подыгрывала моему душевному раздраю — всё вокруг казалось серым и лишённым смысла.
Ранним утром, нехотя, я встал с постели и стал собираться на службу. По радио надрывалась очередная "звезда"; пока я пытался разобрать слова, на плите сбежал кофе - времени на уборку не было. Надев ботинки, плащ, схватив сумку и зонт, я вышел под морось, преодолевая на пути большие неприветливые лужи, похожие на осколки мрачного неба.
Не успел я пройти пары кварталов, как из-за угла вылетела чёрная кошка; сверкнув злыми глазами, она взвизгнула, как оглашённая и, юркнула в подвал. Следом промчался грязный облезлый пёс.
— Час от часу не легче, — подумал я и на всякий случай поплевал через левое плечо.
Почувствовав небольшое облегчение, я пошёл к остановке; на небе блеснуло солнышко.
— Слава Богу! — мелькнуло в голове. На миг показалось, что тяжесть отпускает, день начинает выравниваться. Но тут перед носом ушёл трамвай, оставив меня наедине с бездомным псом.
— Здорово, дружище! — с еле заметной улыбкой произнёс я псу. — Вижу, что ты как я: одинокий, голодный и понурый. Пёс настороженно покосился на меня.
— Не обижайся, я не со зла. Держи! — глубоко вздохнув, я достал из сумки бутерброд и протянул его собеседнику. — Должно же кому-то из нас повезти в понедельник!
Пёс жадно схватил еду и проглотил одним махом. Повеселев и виляя хвостом, он заискивающе посмотрел мне в глаза, словно пытаясь сказать: «Не жадничай, я знаю, у тебя ещё есть». Пришлось отдать весь завтрак.
На душе стало теплее. Показалось, будто жена коснулась плеча и улыбнулась. Перед глазами возник её образ — спокойный, нежный, такой близкий сердцу, что даже серое небо не казалось уже таким унылым и хмурым. Нахлынули воспоминания… Тут подошёл трамвай, звякнули двери.
— Держись! — крикнул я псу, запрыгивая в вагон. Тихая радость былого счастья согревала душу, словно тлеющий уголёк.
Я смотрел в окно. За стеклом мелькали знакомые улицы, каштаны, пруд — словно фотографии из домашнего альбома. Вспомнились ночные свидания, речные закаты, рождение детей, давно разъехавшихся по разным городам.
Но тут меня ударило током. Сумка с деньгами и документами осталась на скамейке.
— Да что за чёрт! — крикнул я про себя и выскочил из трамвая на следующей остановке. Поймав попутную машину, пришлось возвращаться; теплилась надежда. Но она рухнула, как только я вышел из машины. День был испорчен окончательно: на работе получил втык за опоздание, всё вокруг раздражало.
Вернувшись домой в совершенно подавленном настроении, я завернулся в плед, пытаясь забыть этот злосчастный день. Но только я стал немного успокаиваться, как раздался резкий звонок в дверь.
- Кого там ещё принесло! — раздражённо пробормотал я, шаркая в прихожую. На пороге стоял полицейский. Рядом на верёвке был пёс — тот самый, мокрый, понурый, которого я встретил утром. Он виновато косился на меня, будто извиняясь за принесённое неудобство. Я глубоко вздохнул. Похоже, день не собирался заканчиваться просто так.
— Вы Максимов Пётр Сергеевич? — добродушно спросил сержант.
— Да, — с растерянной осторожностью ответил я.
— Так вот, сегодня утром ваш пёс принёс нам в отделение сумку с документами. По паспорту мы, собственно, и нашли вас. Умнейший пёс! Заслужил угощение.
Я стоял и смотрел обалдевшими глазами то на пса, то на полицейского, то на сумку. В голове не укладывалось: весь день рушился, а теперь всё вдруг встало чудесным образом на место.
С тех пор у меня появился преданный друг! Исчезло одиночество и тот дурацкий, липкий страх. Кстати, сегодня понедельник, пять часов утра, и мой Умник тянет меня на прогулку. За окном раннее, ясное, прозрачное утро, будто город только что умылся. И я спешу вперёд, вдохновлённый бесконечной преданностью друга и чудным рассветом. Хочется просто идти и дышать, пока этот тихий свет не разольётся по улицам и не сделает всё вокруг чуть добрее.