Стихотворения в прозе

В одном далёком лесу, где деревья шептали тайны ветру, а ручьи напевали утренние песни, жил любопытный ёжик по имени Пушистик. Он был не такой, как все: больше всего на свете Пушистик мечтал увидеть море.
Остальные лесные жители только пожимали плечами: «Зачем тебе море, Пушистик? У нас тут и так хорошо — грибы, ягоды, уютные норки!» Но ёжик не сдавался. Он расспрашивал перелётных птиц, изучал карту, нарисованную углём на большом камне у реки, и копил крошки сушёных яблок в дорогу.
Однажды ранним утром, когда роса ещё блестела на травинках, Пушистик собрал свой маленький рюкзачок и отправился в путь. Дорога была непростой: ему пришлось перебраться через бурную речку по шаткому мосту из веток, проползти под колючими кустами и даже переждать грозу в уютной пещере, где он познакомился с мудрой старой совой.
Сова сказала: «Путь к мечте — как спираль: иногда ты будто кружишь на месте, но на самом деле поднимаешься всё выше». Пушистик запомнил эти слова и шёл дальше.
И вот, на седьмой день путешествия, деревья вдруг расступились, воздух наполнился солоноватым запахом, а впереди заблестело что то огромное и синее. Это было море! Волны ласково катились к берегу, чайки кружили над головой, а солнце отражалось в воде тысячами золотых искр.
Пушистик замер от восторга. Он понял, что все трудности дороги стоили этого мгновения. С тех пор он часто возвращался к морю, а своим друзьям рассказывал такие удивительные истории, что даже самые осторожные лесные жители начали мечтать о собственных
приключениях.

На краю села — избушка. В ней тасуются коты: главный — Рыжик с серым ушком — небывалой красоты!
Смелость лезет вон из кожи у фартового кота, Фабрикант уснуть не может, хотя прыть давно не та!
Он грустит: его соседи форте предпочли пиано. Даже Рыжик — шеф, в цвет меди, заиграл на фортепьяно!
Он не лазит по деревьям, не копает в огороде, не рычит, как рысь с медведем, что весною он свободен!
Жмётся он к дорожкам ближе, не идёт напропалую, мокрый снег, как вату лижет он, метлой, не озоруя.
Если снега — кот наплакал, Рыжик мило улыбнётся, не хитрит он, как макака. Хорошо ему живётся!
Что не скажешь о Батоне. Ты попробуй, в шутку тронь! И вмиг лягнёт подружка Пони: с ним живёт в одном в загоне.
С ослепительной улыбкой знает он, что счастье зыбко в предвкушении весны, когда бесятся коты.
И пускай грустит зима, всем сегодня не до сна: словно девица красна на порог спешит Весна!
Кот Василий — звездочёт! Всех котов взял на учёт. Центу оказал почёт, разрешив ему — в нечёт
заходить по четвергам к обленившимся котам: заставлять ловить мышей, а лентяев гнать взашей!
— Мышек делим между нами, не гони волну, Цунами, - звездочёт сказал коту, когда выбрал Цент не ту!
— Ты, Василий, заскучал?
Кот Василий не смолчал, Центу в ухо проурчал:
— А иди-ка, ты, за будку, погуляй одну минуту там, где главный Управдом пёс серьёзный, с кличкой Том!
А у кошек — ералаш! Кто здесь свой, а кто — не наш?
Рыжик всех перехитрил: мясом кошек накормил! А сметаной — иностранцев, чтобы не было здесь танцев.
Ночью песни пели хором Сфинкс, Британцы за забором! Им ИИ* помочь решил: Гимн Габона предложил.
Как услышали коты и попрятали хвосты: кто — на крышу, кто — в подвал, чтобы Том их не видал.
Рыжик ищет: где же тапки? В луже мокнут чьи-то лапки! Городские! Что с них взять? Надо срочно в избу звать!
— Заходите, гости, в дом, отдыхайте! А потом: ждут лопаты — за углом! — будем с крыши снег сметать. А сейчас бегом в кровать!
— Мурка, сколько можно спать?
Снится Мурке, что ей — двадцать, на мышей у Мурки — чих. Мышек ей принёс Фатих, чтоб пред нею оправдаться — не писал Лимону стих!
Март стучится громко в двери: тук - тук - тук! Вчера — молчал. А я верю и не верю: по нему весь год скучал!
Вот и всё! Зиме — конец! Март конечно же, юнец: он ручьём в Апрель журчит, в май цветущий — тучкой мчит!
Весна — вам это — не хухры! Везде развесила махры: на деревьях, на кустах, песнь поёт весёлый птах.
А в лесу в валежнике зацвели подснежники!

ИИ* — искусственный интеллект;
форте* — громко;
пиано — тихо;
Габон* — государство в Центральной Африке.

Пепелится дотлевшая на закате кромка неба.

Смеркается.

Изумрудная трава, сапфировая высь, бисер хрустальной росы.

Обугленые облака скользят над рваным горизонтом.

Прохладно, но хорошо.

Вдали трасса пререкается с лесом. Где-то загораются звёзды. Слышен запах дождя.

А мы стоим.
Втроём.
Молча.

Смотрим, как вместе с солнцем догорают остатки последней весны, проведённой вместе...

А затем смеёмся.

28.05.2026

Насладившись бабьим летом, мой Сентябрь шагает в Осень: налетит нежданно ветром, загребёт листву и просинь и схлестнётся с тучей в схватке: вздрогнет серый полог неба, вспоротый под всхлипы ветра; и сверкнёт разряд небесный — сотней тысяч вольт из бездны.
И прошьёт он насквозь корни, ствол приземистого дуба, ясень вспыхнет на пригорке. Затрещит отливом сини, побежит, шипя по травам красно сизый страстный пламень — по стволу сосны под горкой.
Воздух, разъярённый ветром вдруг взметнётся ввысь — в колодец, вздыбится как иноходец, вспучит в небе облака. И прольют дождём все тучи на дубравы, рощи, кручи, березняк, где голы пущи.
От Рязани и до Коми редко ты увидишь ясень, и пусть день сегодня ясен — дуб пропитан едким дымом и изгваздан чёрной сажей. Долго будут плыть по небу завитки из грязной пряжи.
Копоть дыма, растекаясь, тая — пеплом оседлает павшую ничком листву. Тучи, выплакав до капли все слезинки, прочь умчатся. И наступит тишина неестественно немая. Напитавшись не уютом, поспешат часы по кругу сквозь унылость циферблата!
Расплескав тоску по небу, морось грустью разольётся! И подует ветер свежий! Задрожат стволы осинок, как простуженные листья, измалёванные смолью, вмиг покинут свой предел. К ним заглянет в гости Нежить.
По утрам на сухостое заблестит слезою иней. Мой Сентябрь шагает в ливни. Я за ним — в его удел!

Рыбы. Миллионы рыб: они как глыбы льда дрейфуют над пучиной океана, по водам рек, озёр, морей. Отражая блеск кораллов, ничего не говорят: пустое сердце, тело, взгляд. Им бы лишь скорей, скорей достичь их цели, сделать ряд, толпу на нерест. Расплодиться, чтобы съесть их было проще и приятней. И так другим невероятно наблюдать за их потоком, стоя вдалеке, смотря из окон на соседний водоём, в котором небо, солнце, дом представляются узором. И задаются все вопросом: "Куда плывут сквозь тонны вод все эти жабры с чешуёй? Зачем толкает сильный хвост их тело вдоль реки, под мост, за лес, за горы, в океан?" — произносит человек, и идёт поплавать сам. Смотрит он на солнце, небо, что как море в синеве. Идет к машине, что плывёт по трассе и дороге. На тротуаре пешеходы: стоят в толпе, а светофоры не решаются сказать, чтоб разошлись пред ними воды, и прошли они вперёд. На небе быстро самолёт промчал, разрезав море белой пеной. А тем временем сирены заиграли: радио машины разразилось звуком. По новостям, слегка с испугом, диктор произнёс, что сотни рыб из водных гнёзд все устремились к нам на сушу.

«Ах, простите эту шутку,
Осталось всё, как было прежде:
Рыбы, море, побережье,
Человечий океан»

«Вся жизнь насмарку, - мне вчерась признался друг,
Когда мы пили самогоночку на даче.
- Жена ушла. Замкнулся, чёртов круг!
Вокруг меня!» - Кричал он чуть не плача.

Добавив: «В хате, грамма нет еды.
Бельё не стирано, посля её ухода.
Ты подскажи, как выйти, Коля, из беды?!"
"Давно ушла?"- спросил его я. Тот: "С полгода..."

Я ж, глядя на него, уставшим взглядом,
Какие подобрать слова, клянусь, не знал.
От сердца чтобы. Не казались чтобы ядом,
И кое-как, в своей душе их отыскал.

Я рассказал ему, что мать лежачая.
Что разрываюсь, меж работой, и меж ей.
И что пощады, у судьбы себе не клянчил, я.
Ну, а в конце сказал ему, куда ясней:

«Мне на тебя, смотреть противно, Вася!
Расправь-ка плечи. Всё наладится. Погодь.
А что касательно жены твоей, Настасьи...
Я тебе так скажу - отрезанный ломоть…»

Мужчины тоже умеют замечать конец.
Просто мы иногда молчим о нём так долго,
будто молчание может отменить закат.
Я не стану держать тебя дверью, виной, обещаниями.
Не стану просить: «останься навсегда».
Навсегда — слишком громкое слово для этого дома,
для музыки в наушниках, для поздней ночи.
Но если уже не любишь —
притворись моим солнцем ещё немного.
До рассвета. До первого утреннего света.
Сядь ближе. Не объясняй ничего.
Пусть твоя голова снова будет у моего плеча,
как будто мир не успел нас испортить.
Согрей меня так, как греют последний подъездный фонарь,
последний вагон, последнее окно в чужом доме,
когда идёшь один и почему-то веришь:
там, за стеклом, ещё кто-то ждёт.
А утром можешь уйти. Мы выдержим.
Ведь мы научились жить и с меньшим количеством света.
Просто не выключайся во мне прямо сейчас —
дай этой ночи закончиться не темнотой.
Я знаю: солнце садится. В этом его правда.
Но самое страшное — не закат.
Самое страшное — когда оно ещё светит,
а ты уже понимаешь, что это не для тебя.

Декабрь. 1941 год.

Он для меня, на той войне, был как отец,
Да и в атаку, всегда рядышком бежали.
Остался в памяти моей бой за Елец,
Где мы друг друга, навсегда, всё ж потеряли.

Стояла снежная, морозная зима.
Сдав немцу город, наша армия, в остатке,
Сгруппировавшись, обогревшись у огня,
В Елец вернулась. Чтобы вновь схлестнуться в схватке!

И трое суток, невзирая на потери,
Мы, как те волки, что нарвавшись на медведя,
Клыками впившись в обезумившего зверя,
Спускали кровь ему, вися на нём, и бредя.

Отбили город, да легли ничком. Слоями!
Часть в рукопашных: те, что вспороты штыками.
А те, что горками лежали, али копнами,
Те, были скошены огнями пулемётными.

Он для меня, на той войне, был как отец,
Да и в атаку, всегда рядышком бежали.
Остался в памяти моей бой за Елец,
Где мы друг друга, навсегда… всё ж потеряли…

За порогом старого дома гремит огромный мир. Его суета не исчезла сразу — она просочилась внутрь тяжелым, невидимым шлейфом усталости, накопленной годами взрослой жизни.

Комната казалась удушающе тесной. Их больше нет... Воздух внутри влажный и липкий, как плотный предгрозовой туман, который оседает на коже и мешает сделать полноценный вдох. Тяжелые бревенчатые стены, хранившие естественный цвет потемневшего от времени дерева, словно подступают вплотную. Окружая со всех сторон, они давят так осязаемо, что, кажетсяь, еще чуть-чуть — и перехватит дыхание. Боль, копившаяся внутри, больше не вмещается: глухие, раскаты вырываются из самой груди, отзываясь эхом в притихших комнатах.

На стене бескомпромиссно и жестко отсчитывают секунды старые часы. Их маятник не просто двигается, он безжалостно отмеряет утекающие мгновения, напоминая о вечной спешке, от которой нигде невозможно укрыться.

В дальнем углу темнеет давно забытая печь. Она притягивает взгляд вопреки царившему вокруг оцепенению, словно обещая избавление от давящей сырости и маня едва уловимым теплом. И стоило лишь вглядеться в её глубинную темноту, как там, будто сами по себе, весело подмигнули и заплясали оранжевые, пунцовые и чернично-синие огоньки. Время от времени они взрывались мириадами искр, и раздавался задорный, сухой треск сгорающих поленьев. Этот звук пахнет печёной картошкой, свежим хлебом и дымком лесного костра, вытесняя липкую тяжесть и незаметно согревая каждый уголок.

У самого окна в глубокой тени замерло пузатое кресло-качалка. Сначала оно казалось совершенно неподвижным и безмолвным, словно сиротливо приглашая сесть и разделить эту пустоту. Но стоило опуститься в его знакомые, глубокие объятия, как деревянный каркас мягко подался назад. Подчиняясь этому движению, кресло ожило и в такт часам наполнило пространство звуком. Их созвучие — глухой стук маятника и тихий, родной скрип — переливалось в убаюкивающий мотив старой колыбельной. «Скрип-скрип, тик-так», — пели они хором, постепенно утихомиривая душевное напряжение, унося боль и накопленную усталость.
И вот уже тот самый солнечный зайчик от дедушкиных наручных часов, который когда-то казался самым быстрым существом на свете, заскользил по полу. Его мягкий, шуршащий шаг вдруг снова обрел странную, непривычную отчетливость. Озорной янтарный зверек прыгал с половика на комод, оставляя за собой дорожку из искрящихся золотых пылинок. В его бесшумных прыжках отчетливо послышалось эхо былых дней, раскатившееся далеким, заливистым детским смехом.Когда солнечный зайчик коснулся края чашки на круглом столе, он разлетелся на тысячи осколков, отразившись от поверхности чая, сваренного когда-то заботливой бабушкиной рукой из мятных листьев и ягод дикой малины. Хрустальные лазурные и розовые блики заплясали по потолку, как настоящие поющие звезды. Пространство вспыхнуло чистыми красками беззаботного прошлого.

Тишина в душе свершает чудеса,
Это не про одиночество —
А про то, что слышишь
Сам себя.

Слышишь каждую ноту
Солнечной души,
Видишь каждый штрих —
И начинаешь писать стихи.

Из подаренных лучей
Тонко вяжешь жизнь,
На небесных просторах
Находишь свою высь.

Поднимаешься выше —
Начинаешь сиять,
Каждой каплей света
Просто дышать.

Вдох — и солнцем наполнен,
Выдох — лёгкий стон,
И мир отзывается
Нежно в унисон.

Каждый выдох;вздох
Несёт свой тихий свет,
Чтоб, рассыпавшись искрами,
Пролиться росой —

Стать лёгким бризом над землёй…

Вот жили раньше, помню, люди - душа в душу.
И помогали, все друг другу, в зной иль в стужу.
В любой избе, входная дверь, не запиралась,
А воровство, грехом, что смыть нельзя, считалось.

Была работа, где рабочих уважали.
Директора заводов, наши руки, крепко жали.
Жильё давали, тем, кто в нём нуждался, шибко.
И не губила нас - врачебная ошибка.

Бывало, выйдешь по утру на зорьке в поле,
Коровы, лошади пасутся все на воле.
Ревут моторы. Началась уборка хлеба,
И пыль столбом. Бывает так, что аж до неба.

Доярок рано, в пять утра, везу на дойку.
Они поют, всё про любовь, да про помолвку.
Я останавливаю трактор, кричу Ксюше,
Их бригадиру: "Пусть мне сбацают "Катюшу!"

Я эту песню, готов слушать безгранично.
В их исполнении, она патриотична.
Её никто не исполнял так из артистов
Не из советских, не из стран капиталистов.

Вот жили ж раньше, помню, люди - душа в душу.
И помогали, все друг другу, в зной иль в стужу.

Я помню, в сорок третьем, под Ростовом,
Наш ротный сгинул в пламени багровом.
Вместо него, к нам на позицию, из штаба
Приехала, ни кто нибудь, а баба.

Худые плечи. Капитанские погоны.
Взгляд чистый, добрый. Словно мать Христа, с иконы.
Нам, командирам взводным, познакомившись сказала:
Меня не партия, а совесть, к вам прислала.

Ни воевала, не стреляла я ни разу,
Сидела в штабе. Немца, бить хочу. Заразу.
Война закончится. А что скажу я детям?
Что отсиделась мать их в месте тёплом этом?

Её рассматривали мы, даваясь диву.
"Небось сослали, как подстилку для комдива", -
Сказал Матвеич, командир второго взвода,
Смоля окурок пред атакой незадолго.

Но он ошибся. Командир наш воевала,
Не хуже нас. А вот Матвеича, не стало.
И та, чтоб память сохранить о нём навеки,
Своими пальцами закрыла ему веки...

На одинокой поляне среди цветов
Я опустился у кромки воды.
Шёпот ветра и запах лугов —
В этом мире — лишь я и мечты.
Возле озера, в тихой тиши,
Собирал самоцветы в ладонь.
Каждый камень — как отзвук души,
Как забытый когда‑то сон.
В гранях — отсветы солнечных дней,
Тайну шепчут мне камни без слов.
Среди полевых, живых огней
Я искал язык забытых миров.
Пусть не знает никто про мой путь,
Про тропу, что теряется в дымке.
Я хотел хоть на миг заглянуть
В те края, что живут на картинке.
И когда закат гаснет вдали,
Я беру эти камни с собой — 
Чтобы в сердце огонь не погас,
Чтобы помнить про свет над землёй.

***
В облаках — борьба света и тени.
Полдень горит, полыхает зелень.
В воздухе — резкий запах грозы.
Кругом тишина.

И сразу — удар!
Небо содрогнулось, дом задрожал.
Мир затаил дыхание.
Время застыло.

Хлынул ливень косой.
Тяжёлые стебли дождя бьют по земле.
Солнце играет с водой,
плавя потоки в хрустальный слепящий витраж.
Оживает прохлада.

Любуюсь стихией,
ловлю струи —
И музыку вижу.

2026 г.

Не строй воздушных замков,
Земной удел – лишь прах.
Ищи в себе утеху,
В глубинах, где тишина.

Не верь словам обманчивым,
Что сладко душу льстят.
Лишь истина, как пламя,
Сожжет пустые грезы.

Не строй надежд напрасных,
На завтра, что туман.
Живи сейчас, мгновением,
И в нем свой крест неси.

Не ищи в мире счастья,
Оно находится внутри.
Где боль твоя и мука,
Там свет твой расцветет.

Не бойся зла и смерти,
Они лишь часть пути.
Прими свою судьбу,
И в ней найди покой.

Не гонись за славой,
Она – пустой мираж.
Будь верен себе,
И пусть тебя оценят.

Не ищи любви земной,
Она – лишь тень страстей.
Ищи любовь священную,
Что душу вознесет.

Не вини никого
В своих бедах и скорбях.
Ты сам творец своей судьбы,
И сам куешь свой рок.

Не жалуйся на проклятье,
Оно – твой выбор был.
Прими его как должное,
И дальше свой путь держи.

Не ищи в себе просветления,
Оно грядет само.
Когда очистишь душу,
И свет проникнет в нее.

Не думай о награде,
За праведность свою.
Истинный награда –
В самом пути своем.

Так, постигая мудрость,
И трезво оценив себя,
Ты можешь жить иначе,
Не наслаждаясь жизнью, но…

Живя. И в этом суть.
В принятии всего.
Во бездне самопознания,
Где истина одна.

Он – собиратель. Он забирает лучшее.
Он – художник. Он пишет на тьме.
Он – миф. Он – боль. Он – сон.
Он здесь. Он за окном.
Она кричит. Она в поту. Она на свет родит звезду.
Он заберет! Он видит свет!
Звезда зажглась, а крика нет...

самым замечательным в ней
было ее сумасшествие

это могло начаться в любую минуту

постепенно набирая обороты
музыка становилась все громче
забирая ее всю
без остатка
она словно растворялась в ней

я усаживался где-то в углу
открывал свое пиво
и наслаждался действом

она прикуривала одну сигарету за другой
склоняясь над телефоном
посмеивалась
разговаривала сама с собой
движения ее становились резче
она то вдруг запускала руки себе в волосы
пританцовывая
то начинала расшвыривать все вокруг
потеряв где-то на столе зажигалку

- да что это за жизнь такая!!
сосать и у плиты стоять?!
это что-ли ваша жизнь?!
нееет.. так дело не пойдет,
хрен вы угадали, нееет.
так дело не пойдет..

она с силой выталкивала из себя слова
пружиня всем телом​

она хватала пиво и продолжала двигаться
отбивать ритм
музыка была в ней
вибрировала внутри
заставляя ее двигаться
она танцевала
следовала за музыкой

поминутно она снова замирала
склонялась над телефоном
выискивая что-то погромче
с еще более бешеным ритмом..

-вот! послушайте, да!
послушайте!
сегодня мой день! МОЙ!!
она грозила в окно кулаком
- всю неделю я жду..
слушаю вашу тишину..
теперь и вы..
теперь и вы меня послушайте..
ненавижу!!
всех!!
всех вас..
шипела она
пересчитывая кого-то в окне пальцем

она нравилась мне такой
чистая энергия
чистая ярость
atomare nightmare...
это было прекрасно
пока вы были не при чем
и вся эта нерасщепленная энергия
не обрушивалась на вас самих..

когда она вдруг оборачивалась
и замечала мое присутствие
на ее лице появлялась усмешка
- что, нравятся ненормальные, да?
она запрыгивала на меня сверху
наши губы сливались в поцелуе
жадном и страстном
целоваться она любила
это было даже лучше, чем секс
секс она отвергала
считала чем-то низменным и грязным
предпочитая мастурбировать
через секунду она снова
по-кошачьи ускользала от меня
и продолжала свое буйство
танца и ярости

часы показывали полтретьего ночи
соседи спали или пытались уснуть
и никто из них не хотел с нами связываться​​​

Я тебя вижу за окном высотки,
Хоть это и так далеко.
Я тебя слышу: вот-вот постучишься мне в душу,
Ведь мой свет тебе так нужен.
Ты меня видишь, а я пронзаю тебя
Под взглядом моим жгучим,
А ты не прожигаешь меня больше своим ответом-таким летучим.

Ты меня ждешь?
А я тебя нет. Окно мое твердый дало запрет.
На открытие его мне нужен лучший свет.
И нет, не надо вновь пытаться
Зайти ко мне, прожечь и уйти...
Я больше не ищу тебя глазами
В высоких этих зданиях небес.
Не будь глупа — ведь ты не мотылёк,
Что в пламя устремился, поддавшись страсти.

Освободился я. Ни денег. Ни жилья.
И у ментов, по-прежнему на мушке.
Те не поверили, когда сказал им я,
Что завязал. Что больше не домушник.

Помог мне кореш. Тот гонял машины
Из Владика. В Москву и в Ленинград.
Случайно встретились. Со школы с ним дружны мы.
Потом в морфлот он загремел. Я - в разведбат.

Он попросил меня «Ланд Крузер» перегнать
Из авторынка, что во Владике до Сочи.
Я согласился. Он: ну, можешь вылетать.
Билет куплю тебе. Там будешь завтра. Ночью.

Под Благовещенском, на трассе сплошь туман.
Остановился я. К обочине прижался.
Две «БМВ» меня закрыли, взяв в капкан.
По мою душу. В этом, я не сомневался.

Я знал, что дань, все перегонщики здесь платят
Братве приморской. Регулярно. Как зарплату.
Так вот зачем хозяин Крузера мне значит,
Оставил бонус. Под сидением - гранату.

Не настоящую. Учебную. По виду,
Не отличишь от боевой. Её достал я.
Сорвал кольцо. Промолвил: "Парни! Не в обиду.
Я тороплюсь. Мне ехать нужно. Денег мало".

Они молчали. На гранату все косились.
На желваки на моих скулах, те, что нервно,
Поочерёдно, как в конвульсиях развелись,
Под смуглой кожей. Дерзко, нагло и конкретно!

И отпустили. В след смотрели злобно. Долго,
Туман рассеялся. День обещал быть ясным.
Я гнал, где позволяла гнать дорога.
И не давил на тормоз понапрасну.

один и тот же трек
он играет давно
он создал нужную атмосферу
наполнил собой комнату
наконец я один
никто не смотрит на меня
и я не считаюсь ни с кем
я выпью тогда
когда я этого захочу
ни больше и ни меньше
мне не надо держать темп
посуда и вещи остаются на своих местах
все прочно и неизменно
свет нравится мне
еда нравится мне
и этот трек в тишине без разговоров
он звучит иначе
чем если бы я включил его для кого то...
люди заглушают собой музыку
я заметил это
когда я еду в машине
и включаю им свою музыку
она звучит как-то не так
громкости не хватает
а если поставить громче
ты уже навязываешься
я знаю
им некуда деваться
но все же
я хочу взаимности