Стихотворения в прозе

Худой старик стоял у входа в храм,
Прося людей помочь ему. Всего-то,
Налить воды в пластмассовый стакан.
"Уж, очень, пить, - сказал он им, - охота...»

Но на него старались не смотреть
Кто в храм входил, и те, кто выходили.
Худого старика, они как смерть,
Перекрестившись, в страхе обходили.

Старик терпел жару весь длинный день.
А уже к вечеру, когда склонилось солнце,
Он, вдруг исчез, устало встав с колен,
Забрав с собою собственную тень.
То, был Господь, у храма Чудотворца…

Эх,я написал бы стих,
Да был бы сюжет,
Какой то скрежет,
В душе скребёт,
Как кошка когтями,
Но не девушка ногтями!

… Река Трещихою зовется. Откуда это странное название – не знаю. Река, конечно, не трещит. Другие звуки в ней, она – поет. О, сколько сотен лет она течет меж этих берегов. О, сколько всяких чувств и дум пережила за это время. О, сколько в памяти своей хранит событий всяких. О, сколько видела всего - веселого и грустного, красивого и страшного.
Увы, ведь в этом мире есть не только солнца луч - есть ночи мрак и сумрак туч. Увы, но на земле живет не только любовь - здесь льются слезы , льется кровь. Да и в судьбе самой реки немало бед случалось. Она от зноя высыхала, ее глухой плотинной запирали... И все-таки река поет о счастье, она поет о том, что жизнь - прекрасна.
В прохладу тихих вод вхожу. О, сколько раз – не счесть – я это делал. Я эту речку знаю всю до капли. Но каждый раз во мне рождается такое чувство, как будто окунаюсь в глубь ее впервые. Сливаюсь с ней в один поток, в ее волнах душой и мыслью очищаюсь.
С рекою вместе я пою. Пою о том, что жизнь прекрасна, что не бессмысленна она.

Бывают люди и такие, в временах:
Бросаются добровольно и с доблестью,
По приказу в окружение.
Рассчитывая, мерят по себе,
Что своего солдата не бросают, (такое же бывает?).
Не предусмотреть заранее, войны коварство,
Придётся дни считать, в подвалах от
накатов отбиваться!
Сто дней не унывать и человеком оставаться,
С поддержкой от, таких же вот солдат,
Которые за лбс не могут подобраться.
Такое участие, по оружию товарищей,
В подвалах под обстрелом только согревая помогает!
Свои-одни считаясь с обнулением оказались,
Солдаты в наступление бросались,
И в окружение врага остались, (такое же бывает?).
Когда же огорчились матёрые храбрые волки,
Что бой неравный и с отрицательным ростом,
Вы всё же не предав, сто дней продержались.

Как больно знать и убеждениям своим не изменять,
Приготовлено на утро погибнуть,
И стойкостью не лишённой героизма, последний бой решающий принять.

За мнимую победу на топографических военных картах,
Не стесняя кители, и не стыдясь вранья,
Гордо в высоких кабинетах генералы звёзды
С гос орденами принимают, (такое же бывает?!)
А, по итогу награду с золотой звездою не заслужили,
И звания высокие проклятьями покрыли.
Перечеркнуть солдатиков с победой жить.
Отправить в окружение к врагу,
Оставить гибнуть на чужбине за свою страну,
В которой больше солдатик,
Себя не поведаешь, (такое же бывает?)
Солдатиков лишь получилось обнулить,
Ноль сообщений в прессе получить,
За гибель героически, за общую задачу,
Такое бывает!?

И верить-знать мне о погибших,
Что каждый,будет награждён,-
Хотя бы высотой могильного холма.
И памятью от новых поколений,
За не зря на сво жизнь,- жизнь отдана.

Здравствуй, милый Иван-Царевич,

беспокойного сердца друг.

Рисовал квадрат черный Малевич, серебристый рисую я круг.
По окошку озябшим перстнем, ожидая тебя, вожу, за стеклом злобный воет ветер, страх берёт, ясно даже ежу.

Оперенье Жар-Птицы тускнеет, Серый Волк волком в вой, на луну. Да так жалобно! всё леденеет и под вой я уснуть не могу.

Лунный свет серебром серебрится, тавтология сводит с ума, но ни я, и ни Волк, и ни Птица, не умеем совсем без тебя.

Ты домой поскорей возвращайся, и уйми этот весь зоопарк. Жду, укроешь меня одеяльцем, а не то меня хватит инфаркт. От тоски, от бессонницы, кстати, и от воя, неладен будь он!
Одиноко в холодной кровати и не снится мне сладостный сон.

Всё уныло и жизнь и погода, одиночество тянет на дно. Я б наелась сейчас углеводов, откупорила б даже вино. Но не хочется, всё мне не в радость, без тебя моя жизнь так пуста.
Даже скушать какую-то гадость, нет желанья и стынет плита.

Слоем пыли покрылась вся утварь, неподвижно сижу у окна. Постучится в него скоро утро, снова ночь миновала одна.

По стеклу мелкий дождь тарабанит и погода такая ужасная. Без тебя моя душенька вянет…

обнимаю,
Елена Прекрасная.

Ты знаешь мама, я хочу тебе сказать,
Что нет теплей на свете места,
Чем там в груди твоей у сердца.
Куда хочу всегда упасть.
Прильнуть к теплу, согреться даже,
И обо всем поговорить,
Чтоб всё плохое в миг забыть,
И чтоб всё счастье стало нашим.
В тот миг когда с тобой вдвоём,
Мы греем души наши взглядом,
Я рада, что с тобой я рядом,
С тобой мы всё переживём.
Ведь ты мне мама! А я дочь!
Роднее нет людей на свете,
И за друг друга мы в ответе,
Хоть будет утро, день иль ночь.

Папа, пишу тебе сегодня эти строчки,
Ты совсем не слышал этого от дочки,
Я так мало говорила что люблю тебя,
Я уже наверно не смогу простить себя.
А так мне хочется сказать тебе люблю,
Я представляю как тебя я обниму,
Но в дом пришла беда и ты ушёл от нас,
И только слезы катятся из моих глаз.
Как жить мне дальше я не знаю,
Я часто своё детство вспоминаю,
Как детская моя рука, касается твоей,
Как называешь меня доченькой своей.
Я в благодарность мило тебе улыбаюсь,
Я для папочки смеяться так стараюсь,
Я помню, ты ведёшь меня на карусели,
Мы так с тобой спешили и всё таки успели.
Сказать люблю, да просто так, поговорить
Кусочек счастья друг другу подарить,
И я не поэт, но пишу для тебя от души,
Ведь ты должен был жить, это ты заслужил.
Но нет тебя рядом и пусто на сердце,
И ты уже не откроешь мне дверцу.
Ты знаешь папа, как мне тебя не хватает,
Моя душа по тебе, день за днём всё страдает.
Я плакать буду вечность по тебе,
И рвать своё сердце, ведь ты отец мне.
Я тебя вспоминаю, мне хочется плакать
Прости меня за эти слёзы, слабость.
Как больно жить мне без тебя родной,
Как я устала верить в то, что ты со мной,
Хоть просишь ты во сне, чтоб отпустила я,
Я не могу поверить в то, что больше нет тебя.

Вот продолжаю я свой стих, спустя семь лет,
Скажу тебе я папа, боль не утихла, нет,
Со временем и раны в сердце не зажили,
Я так же вспоминаю как мы вместе жили.
Я тёплый взгляд твой помню как вчера,
И наши тёплые я помню вечера.
И как кормил свою ты худенькую дочь,
И не мешало то, что за окошком уже ночь.
Семь лет, семь страшных лет прошло,
То чувство что со мной ты рядом вдруг ушло.
Я отпустила тебя в небесную даль,
Я знаю, ты ангел мой, и мне жаль.
Мне печально и жаль что ты ангел с небес,
Что ты мне помогаешь там, а не здесь.
Что несмогу уже тебя обнять как и всегда,
Ты папа, знай, тебя я не забуду никогда!

И ты смог воплотить мечту,
Ту которую сам себе поставил,
Хоть и когда скрещены мечи,
Ты сам в себе Поэта воздвиг.

Видимо это целый подвиг,
Но кого ты вообразил?
И кого из себя ты строишь?
Ты не цента не стоишь...

Но у тебя есть ключ,
Что бы двери открыть
Это козырный туз,
Чтобы им победить.

Я бы ждал с моря погоды,
Только там и так есть погода.
Я бы в новости попал,
Но только что я там забыл?

У меня есть то же что и у других
И я такой же как и все,
У кого-то даже тот же вид
И фамилия с именем -лик.

Эти стихи как кроссворд,
Их писать отвечая на смысл
И я сочиняю эту прозу,
Для синего пламени искр.

Эта не угасает страсть,
Чтобы рифмы класть,
Прямо на такт,
Этих фраз.

Это мелодичность в стихах,
Как пение и музыка слов,
С меня как будто стекают,
Это творческий листопад!!!

Я вижу в твоих глазах звёзды,
Которые сияют ярким блеском
И мне лишь хочется знать,
Чего стоят свечи Поэта.

Я знаю доисторический миф,
Который развеялся с годами
И стал чем то больше мистик,
Который все сказки развалил.

И оставил отпечаток части слов,
Записанный на текстовой порт,
С меня стёк от усталости пот,
Как с проводов искр ток.

С днём рождения тебя Миша,
Вот тебе твой праздничный торт,
В котором горят все капли,
Я думаю что он сейчас взорвётся.

Я бы взял фигурный гвоздь
И забил бы его в лоб,
Обычным стальным молотком
Что бы теряли сознания от ком.

Видимо во мне нет стержня,
Словно тучи всё знают
Или может ходит стебель?
Хоть есть в этом изюм.

Вращается весь мир по кругу,
Как сахарная вата в ларке
И думаешь,лучше бы никто,
Лучше я был бы Чучелом.

Чем всё это сочинять для людей,
Я бы построил звёздный космос,
Что бы двигать все эти буквы,
Лучше космический корабль.

Через терни пробираюсь к дому,
Лучше не смотреть на попу,
Что мне подскажут мои грёзы,
Лучше б я тогда отправил розы!

Я бы не забил на работу
Я бы не забыл её образ,
Я бы не построил философию,
Если бы не Пушкин.

Стихописание – это не бумагомарание.
Тут особый склад ума нужен.
Вдохновение. Познание. Размышление.
Всё в мыслительном процессе крутится.
Идея формируется. Она в стихах реализуется.
Между собой стихи рифмуются.
И Авторским Правом контролируются.
Но этого мало.
В стихи душу вложить надо.
Стихи, с душою, родственную душу найдут.
Прилив душевной энергии вольют.
Душа воспрянет (душа читателя), стихам сознанием станет.
Души в стихах объединятся.
В шедевр поэтического произведения превратятся

Лицо человека с рождения дано.
Вначале оно олицетворяется.
С лицом отца и матери отожествляется.
Чьи гены больше заложены, в ту сторону лицо дитяти направляется.
Лицо румянится, улыбается.
От неё уже отрочеством веет. Душа к строению лица подключается.
Характеры родителей проецируются. Втягиваются познание, обучение.
Влияние внешних факторов реализуются. Лицо очертание принимает.
Оно молодеет. От неё уже юностью веет. Лицо общительно, весело.
Лицо куражится, в авантюрные дела втягивается.
Или, наоборот умнеет. Становится рассудительным, прилежным.
К родителям нежным.
В молодые годы все эти черты лица закрепляются.
Но её трудности поджидают.
При невзгодах и лишениях оно грубеет, мужает.
При корысти и желании власти оно хитреет.
При необузданном прожигании жизни, безрассудной «любви»
оно глупеет и постепенно злеет.
А непорочная любовь лицу романтизм придаёт.
В зрелые годы все черты лица твердеют.
Они не меняются, только складки появляются.
Ближе к старости лицо дряхлеет.
Но всё остаётся по-прежнему. Ничто не меняется.
Только складки углубляются.
При смерти лицо фиксируется.
В загробную жизнь проецируется

Уже расцвела солнца жара,
И улетели все птицы на юг,
Но осталось одна лишь жажда,
Не попасть в замкнутый круг.

Пиши так что б упала луна
И так что б не порвалась струна,
Слепой ищет зрячего во мраке,
Но находит лишь самого себя.

Когда нибудь всё закончится
И не будет всей вселенной,
А пока этого не случилось,
Я буду слова рубить топором.

Это последний шпор,
Закрывающихся штор,
Пока не ударил шторм,
В свой победный спор.

Загнали! Загнали!
Моего друга в психушку затолкали.
Думали он душевнобольной.
А он просто не дружил со своей головой.
Мозгам волю давал
И с чиновниками враждовал.
Теперь сидит он в «каталажке»,
Завязанный, в смирительной рубашке.
Ему уколы делают.
Мозги на бекрень переделывают.
Мозги пуще прежнего не слушаются.
Мозгостроение рушится.
Катит он глазки,
Медсёстрам в повязке.
Ещё уколы просит.
Чиновников уже не порочит.
Переключился на депутатов,
Носителей мандатов.

Загнали! Загнали!
Моего друга в другую палату затолкали.
На другие виды лечения:
Шунтирование, зондирование, пилюлеглотание.
Стал он сам не свой, не совладать ему со своей головой.
Депутатов позирует. персонал провоцирует.
Всему персоналу обещания даёт, заверения.
Словами их мутит, пальцем у виска крутит.
На курс лечения не согласен.
Срок исполнения обещаний ему важен.
У депутатов наказы просит.
Весь персонал психушки над ним хохочет.

Загнали! Загнали!
Моего друга доконали.
Врачи исполнили пожелания депутатов.
Увеличили дозу медпрепаратов.
Стал он грозой всей психушки.
Что случилось с его головой,

Мой друг хочет вешаться
В депутатах олигархи ему мерещатся
Переключился на олигархов.
Блюстителей капиталистических порядков
Олигархов рэкетирует,
Анонимными звонками третирует
возврата ваучеров просит
На всевышнего глазами косит.

Загнали! Загнали!
Моего друга статьей стращают,
В клетку с замком сажают.
Судьи в мантиях вокруг ходят.
Строгость в лице наводят.
Прокурор умными словами кидается.
Адвокаты ловить их пытаются.

Загнали! Загнали!
Моего друга задолбили.
Курс лечения на срок мучения заменили.
Затолкали в камеру с умалишёнными,
Такими же заключёнными.
Кнутами и палками лечат. Тело калечат.

Кровь протестанта по венам течёт.
Алые струи к землице влечёт.
Голосом друга палки стучат.
Всем протестантам заткнуться велят.
Уж сердце не бьётся И голоса нет.
На теле у друга покоится крест.


Загнали! Загнали!
Катафалк во двор психушки затолкали.
Из психушки гроб с другом выносят.
Прощения ни у кого не просят.

Теперь, и я сижу в ожидании ….
Избавления от прозаического писания. (Два политических дела по суду за мной числятся)

Напьюсь! Напьюсь!
В стакане водки утоплюсь.
Жёнушка мне мозги вправила,
Да тумаков наставила.
Говорит: - Тебе одной бабы мало!
Всех деревенских обслужил!
Да ещё на городских, кобель,
Ч-н свой навострил!
Вот возьму и антиклизму в ч-н вставлю.
Да антиимпазу добавлю.

Напьюсь! Напьюсь!
От « медобслуживания» откажусь.
Прибегу домой, повинюсь.
Под ноги женушке брошусь.
Свой детородный орган
Между ног жёнушки спрячу.

Напьюсь! Напьюсь!
В стакане водки утоплюсь.
Жёнушка мне права качает.
Домой не пускает.
Говорит: - Ты совсем мне опротивел.
Вот возьму и ч-н твой топором обезглавлю.

Напьюсь! Напьюсь!
Топор спрячу.
Куплю коробку конфет и шампанское.
Буду ласковей ласки я.

Напьюсь! Напьюсь!
В стакане водки утоплюсь.
Жёнушка меня не признаёт.
С другим ляльки крутит.
Меня к себе не подпускает.
А я хожу и локти кусаю.
Вернуть её пытаюсь

Напьюсь! Напьюсь!
Нет. Пить не буду.
Буду жёнушку любить.
Цветы дарить.
Доверие возвращать

Он бы мне весь мир отдал,
Но себя отдать не может.
Только тайна есть такая,
Он и есть мой мир вне рая.
Чуть с ума сойти возможно,
Думать было очень сложно,
Всё что было до него,
Не хочу я никого.
Можно я тебя спрошу,
Что желал сильней меня,
Есть ли та, к которой поздно ночью, педалью газа скорость гнал?
Быть может, и не вспомнишь точно,
Но расстояние не страшно,
Когда желание отважно цветком магнолии прекрасным, душить тебя - это опасно.
Ведь можно и вдвоём проснуться,
В рассвете солнца, к красивым волосам прильнуться,
И чуть дыханье, не спеша,
Спросил бы ты "как назовём малыша"?
А я ответила, - "не знаю",
Родится дочь быть ей творцом,
А сына сделаем борцом,
И сразу встанет всё на место
Любви нам хватит показать,
Будут кричать вслед нам "жених","невеста",
В медовый месяц провожать.
Я повторять могу стократно,
Мне без тебя весь свет не мил,
Не относись ты так халатно,
Дай свой ответ, ты хоть чуть- чуть любил?

Летом в городе и вовсе не темнеет, даже в таком небольшом как наш. И гордым владельцам телескопов остаётся: либо вздыхать от досады, либо, разобрав свои адские машины, отправляться за город, прихватив друзей и вещи для более‑менее комфортного коротания ночи.

Чтоб не идти — нужно ехать, причём и туда и обратно, и ведь стыдно, имея месячный проездной, пользоваться услугами других перевозчиков. Наспех изучив расписания обоих конечных пунктов, стоишь, ожидая двух событий — прихода друзей и автобуса, но зачем‑то случается третье — встречается кто‑то знакомый. Которого проще обмануть, сказав, что едешь напиваться, а в этой большой коробке мангал и все причиндалы, чем открыть правду и остаться как минимум не понятым.

— А ты что один едешь?
— Нет, с друзьями.
— Так где ж они?
— Сейчас появятся.
— А какой сегодня день?
— Четверг.
— Ты что, завтра не идёшь на работу?
— Почему? Иду.
— А как ты пойдёшь, если вы…?
— Да что там — первый раз, что ли? Молодому это — тьфу.
— А. Ну да, я сам бывало… У тебя закурить есть? Когда автобус?
— Я ж не курю. Автобус уж должен быть, вот, кстати, и друзья подтягиваются.

Вот, чтоб быстрее доехать.

«Троллейбус ехал по улице.
Женщина шла впереди.
И все мужчины в троллейбусе
Глаз не сводили с неё

Троллейбус проехал мимо
Женщину он обогнал
Но все мужчины в троллейбусе
Глаз не сводили с неё

И только водитель троллейбуса
Головой не вертел
Ведь должен хотя бы кто-то
Всё время смотреть вперёд»

Приехали, пойдём.

«Эй, посмотри по сторонам — всё здесь не наше и не нам». Юпитер горит ярче всего, что теперь видно на небе. Да и что там увидишь — Луна в стадии смерти, Марс с Сатурном смылись ещё засветло, а смотреть на звёзды — что смотреть на уличные фонари. Нет, ну где‑то в созвездии Пегаса или уже в созвездии Кита теоретически можно увидеть комету какого‑то «…манна и …ессена» («Чингачгук Большой Змей в детстве тоже был еврей»), но это сперва нужно созвездия разыскать, а потом найти её, как на карте района частный дом. Зато всё один в один — «Лето, я изжарен как котлета, иду купаться в водоём. Недавно я услышал где‑то, что скоро прилетит комета, и вот тогда мы все умрём». Ах да, поутру ж Венера, собственно, ради неё и ночного купания всё это умакружение.

— А мы и пойдём туда, где в субботу были, там вон какие горы песка.
— Собрать телескоп можно и здесь, в свете прожектора.

Когда я был маленьким, запад был там, а теперь даже не знаю.
— Это Юпитер? А это его спутники?
— Ага.
— А который из них Ганимед?
— Спроси чего полегче или дай карту.
— Он так быстро уходит. Класс. Полосы атмосферы.
— Жаль, красного пятна в этот окуляр не разглядеть.
— Уже почти смылся. Куда крутить?
— Дай я сам. Вот смотри, и пойдём дров поищем, а то скоро совсем стемнеет.

«А над бел-озером тучи так и вьются, то ли это рыбы курят, то ли просто так».

Вода как парное молоко — говорю о том, чего не пробовал. Нет, ну просто не пью я молока, и никаких тут вегански-стратеджерских заскоков, мол, оставьте коров в покое — за молоком обращайтесь к жёнам — это же глупо, а за мясом говяжьим к кому обращаться?

— Послушай, комары так боятся этой дряни за полторы тысячи? Вроде ж смыться она должна была при купании? Или они уже спать легли?
— Не знаю, как она, а пот с запахом ушёл, считай, что мы стали для них невидимками.
— О, что‑то завыло у тебя в брюках — глянь, кто там нас ищет.
— Известно кто. Говорит, что не видит нашего костра, просит посвистеть.
— Да ты чего в телефон свистишь-то?

И то ведь не пивом единым, за наши июньские тезисы.

Проблема достойного появления на свет — это не то чтоб без проблем вывалиться, а выйти как все, но не задом наперёд, и для этого нужно крутиться уже в животе.

Как не родиться в классово и национально чуждой среде, нам неизвестно, но… Едва сорвавшись, нужно оглядеться и оценить обстановку: где бежишь, куда и откуда. Если пункты «где» и «куда» соответствуют программе, заложенной природой, то на пункт «откуда» следует обратить особое внимание.

Если орган, извергший тебя, сохранил следы хозяйственного мыла и мазута, а из выходного канала изрядно отдаёт одеколоном «Хвойный лес», то шансы на светлое будущее принимают очертания следующего неравенства:

S меньше или равно произведению X на K, которое в свою очередь меньше или равно нулю.

Где:
S — шансы,
X — непосредственно ты,
K — коэффициент обстоятельств (в твоём случае ничего хорошего не сулящий).

В этом труде мы умышленно не рассматриваем ситуацию, когда ты вылетаешь из напомаженного и лощёного источника, ибо в этом случае потребность в сём труде отпадает автоматически, так как вся твоя жизнь была продумана ещё до того, как…

Ну что, осмотрелся?

А можно было и не осматриваться — второго шанса всё равно не будет, так что закрепись на указанной в путеводителе высоте.

Ну вот и ты получил имя собственное. Нет, не Абрам. А что, очень хотелось? Эх, Серёжа, обещаю: до совершеннолетия ты не пожалеешь о том, что ты не Абрам, а в дальнейшем… Думаю, будешь считать, что такие, как Абрам, и не дают жить Серёжам, Сашам, Андреям и Лёшам.

Твоё рождение — это событие, ради которого отец не пил последние шесть часов.

Из мира простыней и пелёнок с застиранным штампом «N-ский роддом» ты попадаешь в огромное пространство, раскинувшееся аж на одиннадцать квадратных метров. Отныне один из них принадлежит тебе («Приятно привыкнуть, что там, где я сплю, — это дом»).

Вот уже пятый час звучат тосты за твоё здоровье, однако…

— А ну вас. Куда здесь смотреть и чего крутить?
— Вот сюда и вот это.

Бесконечность плюс один — не больше, чем просто бесконечность.

Вселенная не имеет границ во времени и пространстве, была, есть и будет всегда, а мы боимся будущего, ненавидим настоящее и любим прошлое, и это не мной придумано. И как‑то так даже, что в голове не укладывается понятие бесконечности Вселенной. Вот бесконечность несхождения параллельных прямых, или бесконечность повторения цифры три при делении десятки на тройку, или даже бесконечность в виде движения по кругу — это пожалуйста.

«Дождались, дождались! Повезло, повезло! Всё вертится‑а‑а! Всё вертится‑о‑о!».

— Это и есть Венера?
— Наверное.
— Юпитер круче.
— Юпитер виднее.

«Нам не так уж долго осталось быть здесь вместе».

— Помоги разобрать треногу.
— «Бери свою флейту, я уже упаковал»…
— А пиво ещё осталось?
— Во сколько там наш автобус?

«А потом приходит утро — всё прокурено и серо, подтверждая старый тезис, что сегодня тот же день, что был вчера».

Я весь вечер смотрел на луну в телескоп,
Стараясь не думать о наполнении желудка.
И вот утро. Остановка. Людской потоп
Принимает на борт замызганная маршрутка.

Не выспался. Глаза закрываются сами собой.
Полутрезвая тётка на меня таращится.
Ну что смотришь? Ну смотри — бог с тобой.
Что ж эта колымага так долго тащится?

— Это за двоих? Кто-нибудь есть на ЦэКэКа?!
Вот же чёртова дверь — ручка ниже!
Иду к проходной, шатаясь слегка.
Щелчок турникета — всё, ко сну ближе.

Грохочет селектор — куда‑то зовут.
Внутренний голос глумится: «Слабо встать?»
Идите сами. Мне неплохо и тут.
Разве это порядок — на работе работать?

Я не помню, как это случилось.
Не было ни вспышки, ни голоса, ни машины времени.
Просто в какой-то момент воздух стал легче — будто его ещё не успели отравить будущим.

Двор оказался меньше. Деревья — моложе.
Снег лежал нетронутый, честный, без следов сирен и новостей.

Она стояла у подъезда. Живая. Настоящая.
Без того знания в глазах, которое приходит позже.

Я подошёл, стараясь не смотреть слишком долго.

— Какой сейчас год? — спросил я.

Она удивилась.

— Две тысячи тринадцатый. А что?

Я кивнул, словно сверился с расписанием.

— Тебя ждёт очень крутой год.

Она усмехнулась.
Так смеются те, кому кажется, что впереди просто жизнь, а не дата.

Мне хотелось сказать больше.
Предупредить. Увести. Захлопнуть двери.
Спрятать её от асфальта, от металла, от одной единственной секунды.

Но слова не подчинялись.
Они обходили главное,
будто само время стояло рядом и вымарывало из моей речи всё лишнее.

И я понял:
я здесь не для того, чтобы менять.
Я здесь — чтобы увидеть ещё раз.

Она что-то рассказывала, щурилась от света.
Свет был точно таким же.
И от этого становилось тяжелее.

— Мне пора, — сказал я.

— Уже?

Я смотрел на неё и чувствовал, что секунды мне не принадлежат.
Что даже этот разговор — часть чьего-то расчёта.

— Я не хочу уходить.

Сказал это честно.
Впервые.

Она шагнула ко мне —
и мир натянулся, как плёнка.

Воздух стал густым.
Качели продолжали скрипеть,
но всё остальное отодвигалось, будто за стекло.

Я попытался остаться.
Не двигаться.
Не дышать.

Но возвращение не спрашивает согласия.

⸻

Я открыл глаза в своей комнате.
Тот же потолок.
Тот же год, который уже произошёл.

Ничего не изменилось.

Ни дата.
Ни металл.
Ни пустота.

И тогда стало ясно:
будущее не ломается от сопротивления.
Сопротивление — часть конструкции.

Мы называем это выбором,
но, возможно, это всего лишь способ судьбы
доставить нас туда, куда нужно,
так, чтобы мы думали, будто шли сами.

Миру не то чтобы плевать.
Он просто не замечает.

Две тысячи тринадцатый всё равно случился —
с моим приходом,
с моими словами,
с моим «крутым годом».

И, может быть,
я всегда там стоял.
Всегда говорил это.
Всегда уходил.

Не потому что не смог изменить.
А потому что менять было нечего.

Кроме одного —

того, как сильно
я теперь помню её смех.

Ты знаешь, Таня… Вова… Ленский… Ведь, я совсем же не хотел. Я от хандры устал так зверски и к обществу остыть успел.
А он… поэт, романтик глупый. Наивно верил так в любовь, и будоражит ревность кровь… Всего пустая шутка, танец… Коль, хоть одна из всех избранниц достойна жертв подобных наших? И нас самих, в дуэлях павших?

Как отказать посмел б я, Таня? Меня бы высмеял весь свет! Я первый вскинул пистолет и пал сраженный мной поэт…

Что оставалось мне? Уехать! Бежать, забыть, забыться, прочь… Но стал я сам себе помехой и стало жить совсем невмочь.

Меня поймёшь ты, знаю, Таня! Хоть и прощанья мне уж нет.
Себя любя, других же раня, так жил я много долгих лет.
Но кто-то свыше, как ни странно, заставит нас держать ответ. За все деяния и мысли… Меня терзанья как б не грызли, былого не исправить мне. Я признаюсь в своей вине. Прошу покорно лишь простить и восвояси отпустить.

Прощай навеки, Таня.
Время…
рассудит нас.

Целую.
Женя.

У тебя на сердце дождь,
Мокрые ресницы…

Ирина Круг & Алексей Брянцев
«В сердце твоём»



Я не знаю, какого черта идут дожди.
В моём сердце, и где-то совсем за гранью. Меня манят высшие виражи, грусти, кажется, целого мироздания.
В раскаленных нервах скопились зола и пыл. И плевать на промокший какой-то орган. Диссонанс подсознание отключил. У Лукавого, что за левым плечом, левый глаз издёрган.
Ангел справа молится тщетно своим богам. Дело правое, главное- только верить. Беспросветность несвойственна небесам. Ну а мне, несвойственно, лицемерить.
Зажигаю свечи в кромешной тьме.
В моём сердце дождь… Да какого ж чёрта?!
А на утро снова в нос тычет мне, своим мокрым носом, мохнатая, наглая морда.
И совсем и вовсе не Люцифер, а наверное, даже, гораздо хуже.
Покидаю нехотя я постель, на ночной сорочке неряшливо смяты рюши.
В зеркалах отражение
насквозь промокшего сердца. Насыпаю морде с любовью кошачий корм. Посылаю в мыслях куда-то вдаль:
«Я любила тебя…» По инерции.
Люцифер мне за левым плечом нежно шепчет: Всё будет норм.