Стихотворения в прозе

Я не из тех, кто ищет легкий брод,
Кто ждет в тени, когда утихнет вьюга.
Я – серый хищник ледяных высот,
Где скалы в пыль стирают тень испуга.

Там, где хребты вонзаются в зенит,
И вечный холод режет шкуру сталью,
Мой каждый след на камне ледянит,
Прошит моей упрямой вертикалью.

Мне тесен круг и душен лай собак,
Что за еду готовы гнуть хребты.
Я сам себе – вожак и злейший враг
Среди гранитной, мертвой пустоты.

Застыл в горах предутренний покой,
Та тишина, что бьет в виски морозом.
Я замираю, слившись со скалой,
Став для долин невидимой угрозой.

Ни хруста льда, ни выдоха в туман –
Лишь блеск зрачков, литых, как обсидиан.
Я – тишина, таившая буран,
Я – шторм, что спит в объятьях древних скал.

Я шел сквозь мглу, где в инее усы,
Вгрызаясь в щебень мертвой хваткой воли.
Я не прошу пощады у
грозы –
Я сам раскат в её безумной доле.

Я – сын своей несломленной породы,
Чей дух не скован страхом и седлом.
Мой дом – ледник, а воздух – вкус свободы,
И смерть в прыжке над каменным узлом!

Я, Кюра Оздамиров – уроженец села Катыр-Юрт, голос поколения, хранящего память предков и суровую правду кавказских ущелий. Для меня история – это не строки из учебников, а живое наследие, запечатлённое в блеске стали и горечи полыни.
В своей поэзии я не ищу вражды, но восстанавливаю справедливость, вступая в достойный диалог с поэтом. Моя поэзия – это попытка вернуть подлинный смысл понятиям чести и долга, напоминая, что за каждым "злым" эпитетом стоит человек, защищающий свой порог, свою веру и свое право оставаться собой под вечным небом Кавказа.

Ответ поэту...

"Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал..."
(М. Ю. Лермонтов)

Поэт, ты слышал звон чужой стали,
Ты видел блеск в глазах моих отцов.
Мы в тесноте ущелий волю отстояли,
Срывая цепи кованых оков.

Ты пел о том, как вдоль походных линий,
Сжимая крепко верную рукоять,
Чеченец полз... Но в горечи полыни
Ты не прочел, что не давало спать.

Не злоба вела нас к речному обрыву,
Не жажда наживы и не грабёж –
Нас жгло изнутри неистовым порывом,
Который в слове сразу не найдёшь.

Когда за спиною пылают аулы,
Когда под копытами стонет земля,
У горца в душе не звериные гулы,
А долг, что превыше, чем милость царя.

Ты звал меня "злым"..? Но спроси у Кавказа:
Чья тень пролегла сквозь вековой покой?
Кинжал не точили мы ради приказа,
Мы им защищали свой жребий людской.

Для матери в станице я – тень роковая,
Но вспомни и ту, что в горах седых
Молила о мертвых, живых окликая,
В немых очагах, в облаках грозовых.

Мы точим кинжал, чтоб остаться собою,
Чтоб горы не стали покорной равниной.
Мы платим за право владеть этой долей
Своею свободой и кровью единой.

Пусть в песне твоей я остался врагом,
Ползущим во тьме на чужие огни –
Клянусь я пред небом и каждым шагом:
Та свята земля, где проходят мои.

Поэт, ты был храбр, ты воевал честно,
И мы уважали твой дерзкий клинок.
Но в книге истории каждому место
Отвёл не поэт, а лишь истинный Бог.

Мы встретимся там, где утихнут сраженья,
Где Терек не делит людей на сорта,
И в свете иных, неземных откровений
Растает навеки вражды черта.

Мне говорят: Смирись и приспособься,
Учись хитрить, вилять своим хвостом.
В глаза не лезь, в тени толпы укройся,
Оставь мечты о честном на потом».

Но в грязном мире, где в почёте падаль,
Где каждый предаёт, едва уснёшь,
Мне вашей "мудрости" и даром-то не надо -
Она внутри гнилая, точно ложь.

Среди гиен не ищут благородства,
Там совесть продают за медный грош.
Моё достоинство - для вас почти уродство,
Мой вольный дух вы бросите под нож.

Я не умею лаять и скулить,
И выгоду из подлости извлекать,
Мне проще в одиночку век прожить,
Чем в вашей стае кости подбирать.

Мне проще с волком в яростной схватке,
Где когти честны и оскал без прикрас,
Чем видеть, как трус в овечьей повадке
Напялил шкуру, чтоб выставить нас.

Ваш яд и притворство - лишь сила для роста,
Я съем вашу желчь и стану сильней.
Быть настоящим - чертовски непросто,
Но это важнее, чем быть среди "теней".

Одиночество - сила, а вовсе не бремя,
Где фальшь и привычный бараний уют.
Я вскроюсь, как жила, сквозь гниль и сквозь время,
Чтоб выстоять там, где другие падут.

Ваш шёпот - приправа, предательство - пища,
В котёл! Переварю интриги и лесть,
Вплавляя всю желчь, что из вас жадно брызжет,
В стальные мышцы и в глаз моих блеск.

Пусть плещут слюной и плюют подло в след мне -
Я выше и чище подобных судов.
Я сам - свой кузнец, я - рассвет свой последний
Над трупами ваших изношенных слов.

Я выбрал свой путь, что пропах полынью,
Холодным рассветом и честной игрой.
Я стану для вас бесконечной пустыней -
С её тишиной и застывшей жарой.

Я волк. Я один. Это честно и свято.
И сыт я тем злом, что вы сеете вслух.
У каждой дороги есть время и плата -
Мой выбор спокоен. Мой светел дух.

В горах, где память предков в камни вросла,
Где Терек бьется, обнимая берега,
Судьба нас общим именем скрестила,
Чтоб не согнули ветры и снега.

Мы - Вайнахи. В холодных тех вагонах,
В степях чужих, под небом ледяным,
Мы выжили не в спорах и поклонах,
А в том, что брат делился с братом всем земным.

Как можно рвать на части то, что свято?
Предать закон, что предками нам дан?
Ведь в час беды не ищут виноватых,
А делят поровну и хлеб, и боль от ран.

Но выползла "ермоловщина" ныне,
Из лживых слов плетя коварный морок.
То, что палач не выжег в тех горах,
Сегодня жгут "диванные" историки.

Они льют яд, круша былое братство,
Мосты взрывают грязным языком.
В своем безумном, злом святотатстве
Плюют в исток, забыв про отчий дом.

Очнитесь, братья! Этот путь - к обрыву!
Палач смеется, видя наш раздор.
Не поддавайтесь подлому порыву,
Чтоб не навлечь на внуков свой позор.

Мы - корни древа, чья вершина в тучах,
Мы - кровь одна, мы - совесть и закон.
Пусть разум будет гнева выше и могучей,
Храня наш общий, наш вайнахский дом!

Земля - мой отец, мой фундамент и сила,
В чьих венах пульсирует древний покой.
Меня эта твердь сквозь века проносила,
Давая опору под каждой стопой.

Планета - мне мать, в её ласке черпаю
Я нежность дождей и тепло родников.
Её я дыханье во всём узнаю:
В движенье зверей и в тени облаков.

Здесь всё, что сокрыто в лесах и под кожей,
В глубоких морях и в изгибах ветвей -
На близких людей бесконечно похоже,
На преданных братьев и верных друзей.

Мы связаны кровно: и камень, и птица,
И каждый цветок - часть единой души.
В семье этой важная роль мне сулится:
Беречь этот мир в первозданной тиши.

Я - сок в стебле злака, я - трепетный плавник,
В моих зрачках - отблеск космической пыли.
Я в шёпот листвы сокровенно проник,
Чтоб мы о родстве в суете не забыли.

Нет мира "снаружи" - он дышит внутри,
Единою кардиограммой пульсируя;
На шрамы утёсов, как на свои, посмотри,
Боль каждой былинки в себе репетируя.

Услышьте ж мой единственный завет,
Сквозь шум времён к сердцам живым идущий:
"Живите миром! Полюбите свет,
Друг в друге видя отраженье Бога!"

Когда же обида проложит свой след,
И гнев застилает глаза пеленою -
Вспомните: в каждом сияет тот свет,
Что делает нас не толпой, а семьёю.

Увидеть в другом не врага, а исток,
Услышать в проклятьях мольбу о спасении -
Вот самый тяжёлый и важный урок
В земном, скоротечном нашем движении.

Любовь - наш щит, наш нерушимый дом,
В котором пламя ярости затихнет.
Мы связаны единым алтарём,
Пока в груди огонь бессмертья вспыхнет!

Наш храм не из камня - в чистоте сердец,
В руках, что не губят, а жизнь лелеют.
Там хаосу древнему наступит конец,
Где люди душой за планету болеют.

И пока по венам течёт этот зной,
И дух не остыл в преддверии порога -
Храните сей мир, как завет под луной:
Как сердце отца и как колыбель Бога.

Он бы мне весь мир отдал,
Но себя отдать не может.
Только тайна есть такая,
Он и есть мой мир вне рая.
Чуть с ума сойти возможно,
Думать было очень сложно,
Всё что было до него,
Не хочу я никого.
Можно я тебя спрошу,
Что желал сильней меня,
Есть ли та, к которой поздно ночью, педалью газа скорость гнал?
Быть может, и не вспомнишь точно,
Но расстояние не страшно,
Когда желание отважно цветком магнолии прекрасным, душить тебя - это опасно.
Ведь можно и вдвоём проснуться,
В рассвете солнца, к красивым волосам прильнуться,
И чуть дыханье, не спеша,
Спросил бы ты "как назовём малыша"?
А я ответила, - "не знаю",
Родится дочь быть ей творцом,
А сына сделаем борцом,
И сразу встанет всё на место
Любви нам хватит показать,
Будут кричать вслед нам "жених","невеста",
В медовый месяц провожать.
Я повторять могу стократно,
Мне без тебя весь свет не мил,
Не относись ты так халатно,
Дай свой ответ, ты хоть чуть- чуть любил?

Летом в городе и вовсе не темнеет, даже в таком небольшом как наш. И гордым владельцам телескопов остаётся: либо вздыхать от досады, либо, разобрав свои адские машины, отправляться за город, прихватив друзей и вещи для более‑менее комфортного коротания ночи.

Чтоб не идти — нужно ехать, причём и туда и обратно, и ведь стыдно, имея месячный проездной, пользоваться услугами других перевозчиков. Наспех изучив расписания обоих конечных пунктов, стоишь, ожидая двух событий — прихода друзей и автобуса, но зачем‑то случается третье — встречается кто‑то знакомый. Которого проще обмануть, сказав, что едешь напиваться, а в этой большой коробке мангал и все причиндалы, чем открыть правду и остаться как минимум не понятым.

— А ты что один едешь?
— Нет, с друзьями.
— Так где ж они?
— Сейчас появятся.
— А какой сегодня день?
— Четверг.
— Ты что, завтра не идёшь на работу?
— Почему? Иду.
— А как ты пойдёшь, если вы…?
— Да что там — первый раз, что ли? Молодому это — тьфу.
— А. Ну да, я сам бывало… У тебя закурить есть? Когда автобус?
— Я ж не курю. Автобус уж должен быть, вот, кстати, и друзья подтягиваются.

Вот, чтоб быстрее доехать.

«Троллейбус ехал по улице.
Женщина шла впереди.
И все мужчины в троллейбусе
Глаз не сводили с неё

Троллейбус проехал мимо
Женщину он обогнал
Но все мужчины в троллейбусе
Глаз не сводили с неё

И только водитель троллейбуса
Головой не вертел
Ведь должен хотя бы кто-то
Всё время смотреть вперёд»

Приехали, пойдём.

«Эй, посмотри по сторонам — всё здесь не наше и не нам». Юпитер горит ярче всего, что теперь видно на небе. Да и что там увидишь — Луна в стадии смерти, Марс с Сатурном смылись ещё засветло, а смотреть на звёзды — что смотреть на уличные фонари. Нет, ну где‑то в созвездии Пегаса или уже в созвездии Кита теоретически можно увидеть комету какого‑то «…манна и …ессена» («Чингачгук Большой Змей в детстве тоже был еврей»), но это сперва нужно созвездия разыскать, а потом найти её, как на карте района частный дом. Зато всё один в один — «Лето, я изжарен как котлета, иду купаться в водоём. Недавно я услышал где‑то, что скоро прилетит комета, и вот тогда мы все умрём». Ах да, поутру ж Венера, собственно, ради неё и ночного купания всё это умакружение.

— А мы и пойдём туда, где в субботу были, там вон какие горы песка.
— Собрать телескоп можно и здесь, в свете прожектора.

Когда я был маленьким, запад был там, а теперь даже не знаю.
— Это Юпитер? А это его спутники?
— Ага.
— А который из них Ганимед?
— Спроси чего полегче или дай карту.
— Он так быстро уходит. Класс. Полосы атмосферы.
— Жаль, красного пятна в этот окуляр не разглядеть.
— Уже почти смылся. Куда крутить?
— Дай я сам. Вот смотри, и пойдём дров поищем, а то скоро совсем стемнеет.

«А над бел-озером тучи так и вьются, то ли это рыбы курят, то ли просто так».

Вода как парное молоко — говорю о том, чего не пробовал. Нет, ну просто не пью я молока, и никаких тут вегански-стратеджерских заскоков, мол, оставьте коров в покое — за молоком обращайтесь к жёнам — это же глупо, а за мясом говяжьим к кому обращаться?

— Послушай, комары так боятся этой дряни за полторы тысячи? Вроде ж смыться она должна была при купании? Или они уже спать легли?
— Не знаю, как она, а пот с запахом ушёл, считай, что мы стали для них невидимками.
— О, что‑то завыло у тебя в брюках — глянь, кто там нас ищет.
— Известно кто. Говорит, что не видит нашего костра, просит посвистеть.
— Да ты чего в телефон свистишь-то?

И то ведь не пивом единым, за наши июньские тезисы.

Проблема достойного появления на свет — это не то чтоб без проблем вывалиться, а выйти как все, но не задом наперёд, и для этого нужно крутиться уже в животе.

Как не родиться в классово и национально чуждой среде, нам неизвестно, но… Едва сорвавшись, нужно оглядеться и оценить обстановку: где бежишь, куда и откуда. Если пункты «где» и «куда» соответствуют программе, заложенной природой, то на пункт «откуда» следует обратить особое внимание.

Если орган, извергший тебя, сохранил следы хозяйственного мыла и мазута, а из выходного канала изрядно отдаёт одеколоном «Хвойный лес», то шансы на светлое будущее принимают очертания следующего неравенства:

S меньше или равно произведению X на K, которое в свою очередь меньше или равно нулю.

Где:
S — шансы,
X — непосредственно ты,
K — коэффициент обстоятельств (в твоём случае ничего хорошего не сулящий).

В этом труде мы умышленно не рассматриваем ситуацию, когда ты вылетаешь из напомаженного и лощёного источника, ибо в этом случае потребность в сём труде отпадает автоматически, так как вся твоя жизнь была продумана ещё до того, как…

Ну что, осмотрелся?

А можно было и не осматриваться — второго шанса всё равно не будет, так что закрепись на указанной в путеводителе высоте.

Ну вот и ты получил имя собственное. Нет, не Абрам. А что, очень хотелось? Эх, Серёжа, обещаю: до совершеннолетия ты не пожалеешь о том, что ты не Абрам, а в дальнейшем… Думаю, будешь считать, что такие, как Абрам, и не дают жить Серёжам, Сашам, Андреям и Лёшам.

Твоё рождение — это событие, ради которого отец не пил последние шесть часов.

Из мира простыней и пелёнок с застиранным штампом «N-ский роддом» ты попадаешь в огромное пространство, раскинувшееся аж на одиннадцать квадратных метров. Отныне один из них принадлежит тебе («Приятно привыкнуть, что там, где я сплю, — это дом»).

Вот уже пятый час звучат тосты за твоё здоровье, однако…

— А ну вас. Куда здесь смотреть и чего крутить?
— Вот сюда и вот это.

Бесконечность плюс один — не больше, чем просто бесконечность.

Вселенная не имеет границ во времени и пространстве, была, есть и будет всегда, а мы боимся будущего, ненавидим настоящее и любим прошлое, и это не мной придумано. И как‑то так даже, что в голове не укладывается понятие бесконечности Вселенной. Вот бесконечность несхождения параллельных прямых, или бесконечность повторения цифры три при делении десятки на тройку, или даже бесконечность в виде движения по кругу — это пожалуйста.

«Дождались, дождались! Повезло, повезло! Всё вертится‑а‑а! Всё вертится‑о‑о!».

— Это и есть Венера?
— Наверное.
— Юпитер круче.
— Юпитер виднее.

«Нам не так уж долго осталось быть здесь вместе».

— Помоги разобрать треногу.
— «Бери свою флейту, я уже упаковал»…
— А пиво ещё осталось?
— Во сколько там наш автобус?

«А потом приходит утро — всё прокурено и серо, подтверждая старый тезис, что сегодня тот же день, что был вчера».

Я весь вечер смотрел на луну в телескоп,
Стараясь не думать о наполнении желудка.
И вот утро. Остановка. Людской потоп
Принимает на борт замызганная маршрутка.

Не выспался. Глаза закрываются сами собой.
Полутрезвая тётка на меня таращится.
Ну что смотришь? Ну смотри — бог с тобой.
Что ж эта колымага так долго тащится?

— Это за двоих? Кто-нибудь есть на ЦэКэКа?!
Вот же чёртова дверь — ручка ниже!
Иду к проходной, шатаясь слегка.
Щелчок турникета — всё, ко сну ближе.

Грохочет селектор — куда‑то зовут.
Внутренний голос глумится: «Слабо встать?»
Идите сами. Мне неплохо и тут.
Разве это порядок — на работе работать?

Чего ж ты, милая подруга,
Глядишь с печалью на меня?
Мы заплутали среди вьюги,
Тепло последнего храня.

Да, между нами – тень сомненья
И на губах застыл вопрос,
Но это лишь одно мгновенье
В потоке наших общих гроз.

Не прячь глаза, в них столько света,
Хоть он и скрыт за пеленой.
Давай отыщем все ответы,
Пока ты здесь, пока со мной.

Пусть правда выжжет всё, что ложно,
Обиды старые – в труху.
Нам всё исправить ещё можно,
Не оставляя боль духу.

Скажи мне всё. Сквозь горечь слова
Пробьётся нежности росток.
И мы начнём с тобою снова,
Перевернув судьбы листок.

Твой взгляд, хоть грустный, мне дороже
Всех самых радостных миров.
Мы эту стену переложим
В фундамент новых, крепких слов.

Среди клыков суровых гор,
Где только небо - мой предел,
Я выбрал вольный свой простор,
Я выбрал свой мужской удел.

Не жду пощады, не прошу,
В моих глазах - холодный блеск.
Я этой крепостью дышу,
В ней слышен предков давний всплеск.

Пусть стая ищет мягкий кров,
Мне ближе скал немой оскал.
Я к битвам за святую кровь
С рожденья дух свой закалял.

Один. Как башня над рекой,
Что сотни лет стоит в тени.
Мой волчий нрав, мой путь прямой -
В огне рожденные огни.

Но в час, когда взойдет луна
И тронет инеем гранит,
Ко мне приходит тишина -
Она о вечном говорит.

О тех, кто ждал, о тех, кто звал,
О недосказанных словах...
Мой дух средь этих диких скал
Летит как птица в облаках.

И пусть мой век - лишь краткий миг
В ладонях каменных высот,
Я в сердце музыку постиг,
Что только вольный пропоет.

И если завтра - смертный бой,
Я встречу рок, не пряча глаз.
Пусть станет небо мне судьбой,
Как становилось и не раз.

Я не сверну. Мой след в камнях
Запишет ветер ледяной.
Останусь искрой в тех огнях,
Что вечно светят над скалой.

Она явилась в час, когда не ждали,
Разбив привычный, правильный уют.
Её не звали в эти сонные дали,
А вот - скребёт и там, и тут.

Нежданный гость, незваная напасть,
Любовь ворвалась, не спросив пароля,
Над горлом заимела злую власть,
Сменив покой на привкус острой боли.

Как кость в гортани - ни вздохнуть, ни спеть,
Ни проглотить, ни выплюнуть наружу.
И остаётся лишь одно: сидеть и терпеть,
Пока она иглой пронзает душу.

Любовь - не сахар, не цветочный мёд,
А злой затор, застрявший так некстати.
Кто этот "бонус" с мясом заберёт?
С меня, пожалуй, этих игр хватит!

Злодейка бьёт наотмашь, точно в цель,
Дыханье перекрыв движеньем коварным.
И жизнь теперь, как севшая на мель,
Вся кажется нелепой и бездарной.

Застряло чувство в горле чешуёй,
Колючим эхом, не дающим воли.
Идешь по свету с этой мелкой болью,
Своей уже не властвуя судьбой.

Но время лечит - старый, верный врач,
Стирая остроту обид и терний.
Затихнет в горле этот горький плач,
Растает морок, злой и суеверный.

Наступит день - и ты вздохнёшь легко,
Как будто тяжесть с плеч свалилась разом.
То, что терзало, станет далеко,
Очистив сердце, чувства и твой разум.

И эта "кость", что не давала жить,
Вдруг станет просто шрамом - знаком силы.
Ты снова сможешь петь, мечтать, любить,
Забыв о том, как эта боль косила.

В пустой квартире тишина шептала,
И каждый вечер Ольга у окна
С надеждой бесконечною ждала,
Когда же кончится проклятая война.

Она молилась сердцем, не губами,
Считала дни, минуты и шаги.
И вот - звонок. С тяжелыми сапогами
Ступил родной на землю у двери.

Упала в руки, слёз не затая,
Дрожали плечи: "Дима, ты живой..."
И больше не нужна была броня,
Когда солдат вернулся наконец домой.

Нет слов таких, чтоб высказать всю нежность,
И шрамы на руках - не в счёт теперь.
Любовь её, как тихая безбрежность,
Смогла открыть любую в жизни дверь.

В граните гор, где облака застыли,
Где кодекс предков высечен в сердцах,
Три брата неразлучных вечно жили,
Не зная, что такое тлен и страх.

Дух Свободы, Честь и Слава - три опоры,
Фундамент жизни, истина в крови.
Их не сломить ни силой, ни измором,
Они - завет бессмертной стороны.

Честь шла первой - в строгой этике горца,
Где взгляд прямой и сдержанность в речах.
В ней кротость гостя и отвага борца,
И груз ответственности на мужских плечах.

Она вела сквозь ссылки и туманы,
В холодном сорок четвёртом, в вихре бед,
Храня достоинство, залечивая раны,
Давая предкам святости обет.

Свобода - брат второй - она в осанке,
В умении колени не сгибать.
Она не в криках на хмельной полянке,
А в праве род свой верно защищать.

Свобода нынче - это созиданье,
Возросшие из пепла города,
Где в каждом камне - древнее преданье,
А в каждом сердце - мир и чистота.

А Слава - третий брат - в делах негромких,
В почтеньи к старшим, в чистоте седин.
Она в обычаях, в памяти потомков,
Где каждый - сам себе и гость, и господин.

Горская этика - щит и основа,
Где слово - кремень, а гостеприимство - дар.
В лице народа оживает снова
Тот дух, что не боится ни кандалов, ни кар.

Три брата в лице чеченского народа -
Единый сплав, не знающий преград.
В них - зов веков и мудрость небосвода,
И совести немеркнущий наряд.

Пусть время мчится, меняя лица, страны,
Но эти трое - верность и закон.
Они - оплот, залечивающий раны,
Связь прошлых и грядущих всех времён.

Присядем, друг. Да-да, не удивляйся.
Я не хочу ни споров, ни войны.
В глаза мои взглянуть не опасайся-
Мы оба в этой злости рождены.

Давай нальём в фарфоровые чаши
Густой и крепкий, ароматный чай.
Пусть в нём утонут все обиды наши,
Уйдёт из сердца горькое "прощай".

Смотри, как пар над чашкой тихо вьётся,
Стирая грани между "ты" и "я".
Всё, что болело, пеплом обернётся,
Когда замолкнут строгие судьи.

Мы долго шли тропою разногласий,
Сжимая в кулаках сухую сталь,
Но мир вокруг и глубже, и прекрасней,
Чем эта бесконечная печаль.

Я руку протяну тебе открыто,
Без хитрости, без камня за спиной.
Всё, что терзало - навсегда забыто,
Пусть этот вечер принесёт покой.

Почувствуй теплоту в моём запястье,
Ток жизни, что бежит через края.
Ведь в этом и заложено всё счастье -
Услышать, как душа звучит твоя.

Давай пожмём друг другу руки крепко,
Так, чтоб ладонь согрела вновь ладонь.
Пусть ссоры наши - как сухая щепка -
Легко падут в целительный огонь.

Нам нечего делить на этом свете,
Мы странники у вечности в гостях.
За каждое "люблю" мы все в ответе,
А вся вражда - лишь прах, и тлен, и страх.

Пусть разговор затянется до ночи,
Пусть остывает чай, но не сердца.
Я так хотел взглянуть в твои лишь очи
И дочитать обиду до конца.

И закрывая книгу старых распрей,
Я подниму глаза и улыбнусь:
Мир без вражды - он чище и прекрасней.
К былому я вовеки не вернусь.

Ведь как бы долго вьюга ни кружила,
Весна всегда берет свои права.
В какой бы бой нас злоба ни манила,
Любая битва миром лишь жива.

Стихает гром, и пушки затихают,
Дым пепелищ уносится рекой.
В конце пути враги всегда узнают,
Что высший дар на свете - лишь покой.

Пусть помнит мир: за самою чертою,
Где пепел войн ложится на гранит,
Мы всё равно вернёмся к нам с тобою,
И тихий чай обиды примирит.

Сползает смог на каменные плечи,
Меняя лик отеческих дворов.
Всё реже слышен дух исконной речи
Под гулким шумом вольных ветров.

И город наш, зажатый в плотной масле,
Теряет стать, забыв про свой исток,
Где чувства прежней чистоты угасли,
Уйдя в песок, как жизненный поток.

Мужчины, чья походка знала горы,
Приняли стать и помыслы чужих.
Сменили честь на шумные раздоры,
Забыв покой в движениях своих.

А женский лик, укутанный в затменье,
В безликой мгле скрывает свой завет -
Ту красоту, что знала вдохновенье
И предков благородный, чистый свет.

Пусть пыль пустынь заносит наши тропы,
Стирая код, что в кости запечатлен.
Мы - как изгой исхоженной Европы,
Или народ, что в бездну устремлен.

Но в этом гуле выкриков напрасных,
Где тонет смысл в течении минут,
Важнее всех запретов и опасных -
Хранить тот зов, что предки нам поют.

Пусть мгла скрывает башни и вершины,
И в балахонах тонут очертанья -
Будь выше доли, гордый сын равнины,
Сквозь горечь неизбежного прощанья.

Не тот погиб, чей город стал неволей,
А тот, кто выжег имя из внутри.
Пока ты дышишь этой вольной долей -
В тебе огонь. Ты на него смотри.

Земля - мой добрый остров надежды,
Среди холодных и темных миров.
Здесь всё родное: поля и одежды
Лесов изумрудных и облаков.

Но сердце моё бьётся в ритме Кавказа,
Где горные пики уходят в зенит.
Там древних башен суровое братство
Покой и историю края хранит.

Я стол накрою - пусть мир станет ближе,
Хочу всех людей пригласить на пир..!
Чтоб под высокой чеченскою крышей
Вкусом единства наполнился мир.

Пусть дымится в чашах жижиг-галнаш,
И чепалгаш горячий на стол подадут.
Пусть каждый почувствует: этот край - наш,
Где дружбу и верность превыше чтут.

Я руку тяну сквозь границы и время,
Глаза открываю навстречу ветрам.
И, сбросив обид опостылевших бремя,
Слова, как молитву, скажу я всем вам.

Как древний закон, что не знает бессилья,
Как клятву любви, что горит на устах,
Произношу я: "МАРША ДОГІИЙЛА..!" -
Пусть эхо стократно звучит в небесах..!

Я не помню, как это случилось.
Не было ни вспышки, ни голоса, ни машины времени.
Просто в какой-то момент воздух стал легче — будто его ещё не успели отравить будущим.

Двор оказался меньше. Деревья — моложе.
Снег лежал нетронутый, честный, без следов сирен и новостей.

Она стояла у подъезда. Живая. Настоящая.
Без того знания в глазах, которое приходит позже.

Я подошёл, стараясь не смотреть слишком долго.

— Какой сейчас год? — спросил я.

Она удивилась.

— Две тысячи тринадцатый. А что?

Я кивнул, словно сверился с расписанием.

— Тебя ждёт очень крутой год.

Она усмехнулась.
Так смеются те, кому кажется, что впереди просто жизнь, а не дата.

Мне хотелось сказать больше.
Предупредить. Увести. Захлопнуть двери.
Спрятать её от асфальта, от металла, от одной единственной секунды.

Но слова не подчинялись.
Они обходили главное,
будто само время стояло рядом и вымарывало из моей речи всё лишнее.

И я понял:
я здесь не для того, чтобы менять.
Я здесь — чтобы увидеть ещё раз.

Она что-то рассказывала, щурилась от света.
Свет был точно таким же.
И от этого становилось тяжелее.

— Мне пора, — сказал я.

— Уже?

Я смотрел на неё и чувствовал, что секунды мне не принадлежат.
Что даже этот разговор — часть чьего-то расчёта.

— Я не хочу уходить.

Сказал это честно.
Впервые.

Она шагнула ко мне —
и мир натянулся, как плёнка.

Воздух стал густым.
Качели продолжали скрипеть,
но всё остальное отодвигалось, будто за стекло.

Я попытался остаться.
Не двигаться.
Не дышать.

Но возвращение не спрашивает согласия.

⸻

Я открыл глаза в своей комнате.
Тот же потолок.
Тот же год, который уже произошёл.

Ничего не изменилось.

Ни дата.
Ни металл.
Ни пустота.

И тогда стало ясно:
будущее не ломается от сопротивления.
Сопротивление — часть конструкции.

Мы называем это выбором,
но, возможно, это всего лишь способ судьбы
доставить нас туда, куда нужно,
так, чтобы мы думали, будто шли сами.

Миру не то чтобы плевать.
Он просто не замечает.

Две тысячи тринадцатый всё равно случился —
с моим приходом,
с моими словами,
с моим «крутым годом».

И, может быть,
я всегда там стоял.
Всегда говорил это.
Всегда уходил.

Не потому что не смог изменить.
А потому что менять было нечего.

Кроме одного —

того, как сильно
я теперь помню её смех.

Я помню всё: как рушились надежды,
Как горизонт тонул в густом дыму.
Мир не остался тем, что был он прежде,
И страшно возвращаться в ту тюрьму -

В тюрьму воспоминаний, в гул набатный,
Где каждый звук - как выстрел по душе.
Путь пройден долгий, горький, безвозвратный,
И я не тот, каким я был уже.

Я видел бездну, видел дно и ярость,
И как в сердцах каленый выжжен след.
Но в самой тьме,
где жизни не осталось,
Я видел вдруг в другом случайный свет.

Один глоток, протянутый другому,
Улыбка сквозь застывшую беду…
По этим крохам,
к человечьему, родному,
Я даже через пепел свой иду.

И в этой тишине, что так бесценна,
Я повторяю, словно оберег:
Мой опыт - не болезнь,
а мощь и сила,
Которую обрел мой век.

Я выбираю свет сквозь мглу и тени,
Ведь знаю цену каждой из секунд.
Пусть мир изранен, выжжен и простужен -
В нем родники добра еще текут.

Пусть сердце станет тем заветным местом,
Где стихнет бой и дым сойдет с вершин.
Там, где война во мне навек затихнет,
Там жизнь начнется. Мир. Покой. Один.

Я не сломлюсь.
В горниле тех событий
Я вынес веру, крепкую как сталь:
Мы сотканы из миллионов нитей
Любви и воли, смотрящих вдаль.

Довольно боли, пепла и разлуки,
Пусть смолкнет гром в предрассветной мгле.
Давайте пожмём друг другу руки
И скажем "НЕТ" войне на всей Земле. - Кюра Оздамиров.

Стеклянный мир, изысканно-холодный,
Где каждый вдох - как лезвие меча.
Он бесконечно дикий и свободный,
В нём гаснут звёзды и горит свеча.

Здесь боль и нежность сплетены канатом,
И за рассвет всегда грядёт расплата.
Но здесь, в Алтайской пасмурной дали,
Мы силу вопреки всему нашли.

Где ледники глядят в глаза векам,
А по камням беснуется река,
Там замирает робкая душа,
По острию над пропастью спеша.
Там кедры шепчут древние молитвы,
И каждый день - как поле новой битвы.

Пусть мир суров - я принимаю вызов,
В его суровости — величие богов.
Я не прошу пощады и сюрпризов,
Я сам себе и крепость, и покров.

Мне не страшны ни вьюги, ни заносы,
Пока внутри горит незримый свет.
На все земли суровые вопросы
Я сам в себе найду прямой ответ.

Ты выбрал путь - в ничтожество скатиться,
Забыв, как горы смотрят с высоты.
Решил в грязи чужой остепениться,
Сжигая к роду древнему мосты.

Святой уклад - кодекс узлов и братьев -
Ты променял на звон чужих монет.
И нет страшней на всей земле проклятья,
Чем стать Иудой на исходе лет.

Что вековой ценой отцы хранили,
Слагая в гору совесть, честь и стать,
Ты бросил в прах, в коварстве и бессилье,
Позволив лжи в своем дому роптать.

Позор не смыть ни золотом, ни властью -
Он ляжет тенью на весь падший род.
Ведь Нохчалла - не в силе, не в богатстве,
А в том, как пред Богом чист народ.

В речах твоих не мудрость - лишь отрава,
Ты смуту пьешь, как жаждущий в песках.
Тебе неведома чеченцев слава,
Твое нутро - в гордыне и грехах.

Манкурт безродный, жалок твой удел:
Служить за медь, лакая из корыта.
Ты сам черту запретную задел,
И дверь в достойный мир тебе закрыта.

Слова отцов - как раскаленный пепел,
Они горят, твою терзая плоть.
Ты был когда-то и свободен, и светел,
Теперь ты - раб, чей дух сумел заглохнуть.

Там, где боль и где трудно дышать,
Вы приносите свет и надежду.
Помогая другим устоять,
Вы храните свой дух белоснежным.

Сквозь границы, моря и века,
Через грозы и шторм испытаний,
Ваша добрая тянется рука,
Исцеляя рубец расставаний.

Красный Крест - это символ спасенья,
Доброты и стальной чистоты.
Вам желаем в делах вдохновенья
И душевной всегда теплоты.

Семь основ ваших - вечный закон:
Беспристрастность и дух гуманизма.
Пусть звучит благодарности тон
В каждом уголке мира и жизни.

Пусть рука не устанет дарить,
А сердца не остынут от горя.
Желаем вам в радости жить,
Сил и счастья - бескрайнее море!

Пусть невзгоды пройдут стороной,
Мир ответит на помощь добром,
Будет в душах уют и покой,
И согрет будет каждый ваш дом.

Пусть не гаснет в глазах огонёк,
И на всё вам хватает терпения.
Ваш нелёгкий, но важный урок -
Это милосердия чистое пение.

Вы - опора в тяжёлый момент,
Вы - врачи человеческих судеб.
Пусть удача, как яркий акцент,
В вашей жизни всегда рядом будет!

Пусть планета оценит ваш труд,
Тот, что часто не виден глазу.
Пусть вас любят, ценят и ждут,
И беда отступает пусть сразу.