Мистика и эзотерика

Иногда начинаешь с одной строчки,
потом приходит вторая
Пишешь и третью, не ставя точку
Вот и четвёртая дорогая

Гляди-ка, первая, но уже второго четверостишья
Тут и вторая второго
Третья тоже не будет лишней
Вот и стихотворение готово

В заброшенном театре, где пыль - как туман,
Где сцена в лохмотьях забытых декораций,
Звучит мелодия - призрак былых времён,
Без дирижёра, без струн, без вибраций.

Она вьётся тенями вдоль пустых лож,
Скользит по рядам, где давно нет гостей,
Вплетается в треск обветшалых опор,
В шорох осыпающейся штукатурки стен.

Рояль без клавиш её породил,
Или скрипка без струн - кто теперь разберёт?
Она не зовёт, не манит, не льстит,
А стонет, как дух, что свободу найдёт.

Звучат такты - но некому слушать их тут,
Ни аплодисментов, ни вздохов, ни слёз.
Лишь ветер ответит, в проёмах вздохнув,
Да тень занавеса качнётся всерьёз.

Вечно звучит - без начала, без слов,
Без надежды на слух, без мечты о руке.
Затерялась в руинах, в плену уголков,
В забытом театре на старом песке.

Здесь когда‑то блистали огни, голоса,
Шёл спектакль, лилась вдохновенная речь…
Теперь лишь сырость, да плесень, да мгла,
И мелодия - вечная, скорбная речь.

И если случайно ты войдёшь в этот зал,
Ты услышишь - и сердце замрёт на бегу:
Мелодия знает, что ты опоздал,
Что сцена пуста… и дверь за спиной - без замка.

Закрыты двери, ставни — амбразуры.
Там за чертой чужая сторона,
Амбалы в белом, снова процедуры,
И ржёт в углу ехидный Сатана.
Пусть временами милые мне лица
Ещё всплывают в памяти болот,
Но рушит время связей черепицу,
Закручивая жизнь в водоворот.
Приятный доктор делится судьбою,
Мол, дети — дрянь и денег нет на шмаль,
И от начальства, дескать, нет покою,
По ходу жалуясь, что на дворе февраль.
А мне плевать, что мир, по сути, рухнул,
Да и на суть мне тоже наплевать,
Печалит только в заднице фурункул,
Который не дают поковырять…
Эй, Сатана, сдавай свои картишки,
Моя душа тебе ведь не нужна,
Сыграем на в мозгу моём излишки,
Один ты мне приятен, старина…

Мимо окон, и без сна,
По азуровым протокам
Катит глаз-бельмо луна,
Убывая левым боком.
Черти, бесы, ведьмы, твари
Света лунного эфир
На небесной пьют чинаре,
Точно кровушку вампир.
И, по жилам лихорадя,
Ртутью лунной, словно яд,
Хмель течёт — белей муската,
Так что косточки хрустят.
Твари, бесы, ведьмы, черти —
Всё мешается в одно.
В пьяной лунной круговерти
Вновь уснуть не суждено.

Нечаянно проснулся в ночь лихую,
Когда нельзя ещё, когда кумар в миру,
Бегу по бездорожью вкруговую
И в сучьи рожи бешено ору.
Ору, чтоб пропустили, лап пугаясь,
Слезу глотаю, в визге утонув,
И от земли в пространство отрываюсь,
Нечистой силы мужества вдохнув.
И вот уже не рожи, лица, лица…
Улыбки тех, кого давно забыл…
Да нет же, это наша психбольница,
Я снова домочадцев разбудил…

Мой путь сияет золотом побед,
Со мною
Процветания, Рассвет!
Поток Удачи -
Спутник мой всегда!
Сквозь Время,
Расстоянья и Года!


13.05.2026

Через тернии-
К звёздам!
Не могу, Я-стоять!
Есть дела
Посерьёзней-
Буду мир- Созидать!
Наделяю любовью!
И дарю красоту
Я ведь - Ангел!
Я - Светочь !
Зарождаю зарю!
У меня есть и стимул,
И я- им, опьянён!
Я любовью-постигну
Все сердца -
День за днём!
Вижу стержень светящий
Человек тот- Могуч!
Я его охраняю,
Сберегаю от круч.
Я ищу чистых сердцем
И огромной душой
Мне соратник тут нужен
Мир ужасно - большой!
Нужен друг
Нужен брат
Нам блюсти чистоту!
Извени...
Ты хотел бы...
Познать... Высоту?

У болота, где туман седой,
Где камыш качается волной,
В хатке ветхой, спрятанной в тени,
Живут чудные соседи одни.

Кикимора - в сарафане зелёном,
С волосами, спутанными, в клочьях тёмных.
Шепчет заклятья на заре, в полутьме ночной,
Путает тропы путникам с душой робкой и простой.

А Водяной - в тине, в ряске густой,
На коряге сидит, качает бородой.
«Эй, Кикимора! - кричит через тростник, -
Ну ка, спой мне, а я подыграю в миг!»

Она выглянет - глазки горят озорно,
«Ладно, дедушка, спою тебе,
Про русалок, что пляшут при луне,
Про огни болотные в глубине».

Он смеётся - вода забурлит, заиграет,
Рыбки стайкой вокруг замелькают.
Кикимора в пляс - мох под ногами цветёт,
Водяной ладошами хлопает - эхо поёт.

Но коль путник зайдёт, не зная тропы,
Заплутает в чару́х, в тёмной топи сырой,
Кикимора заманит, Водяной подхватит волной -
Кто не верит в сказки - тот пропадёт с головой.

А к утру - тишина, лишь камыш шелестит,
И туман над болотом, как призрак, лежит.
Там, в глубине, где луна серебром блестит,
Кикимора с Водяным снова чары творят -
Тайну хранят, сказку плетут,
В мир наш мистику из глубин несут.

Я откусил кусочек шторы —
На вкус как старая халва.
За окнами горели хоры,
И в небе тлели острова.

Мой психиатр ел колено,
Потом закусывал плечом.
На потолке росла вербена,
И пахло горелым лучом.

«Доктор, — шепнул я, — вы бы сели,
А то неловко как-то мне».
Он посмотрел, как из утробы,
С клубничной жижей на губе.

«Какой я доктор? — прохрипел он,
Жуя манжету от рубах. —
Я просто съеденный пробел,
Который прячется впотьмах».

Я засмеялся — с потолка
Посыпались сухие мухи.
В руке дрожала миска щей,
Где плавали мои кожухи.

А психиатр встал и рухнул,
Рассосался по углам.
Только латынь еще бурлила
В пустом графине пополам.

Я наклонился к табуретке,
Где он сидел всего лишь миг,
И обнаружил в таратайке
Своих волос густой парик.

Значит, я сам себя лечил,
Значит, я сам себя и съел,
Значит, я просто получил
То место, что иметь хотел.

Большой хребет проломлен с болью,
И вновь осыпан мой скелет,
Мой нос пробитый хлещет кровью,
Я ненавижу белый свет.

Он липнет к ранам, как повязка,
Он давит вены, словно жгут,
Моя разорванная связка
Трещит, сжимаясь в тесный круг.

Я уползаю в тень, в подкопы,
Где кровь уходит в черный грунт,
Где даже ангелы и попы
Моих костей не соберут.

Когда луна — серебряный серп,
В роще глухой пробуждается перст
Древних теней: шелест, шёпот, полёт,
Ведьмы сходятся — круг оживёт.

Первая — с ветвью омелы в руке,
Вторая — с котлом на гнилом пеньке,
Третья — с книгой, где знаки молчат,
Четвёртая — с пламенем, что не горит впопад.

Пятая шепчет слова у воды —
Рябь на поверхности, круги без беды,
Шестая чертит руны средь травы —
Буквы светятся, шепчут молвы.

Седьмая несёт росу с паутин,
В капле — отражение древних глубин,
Восьмая — с кошкой, чей взгляд не невинен,
Девятая — с зеркалом, где мир разделён.

Девять — число, что знает луна,
Девять огней зажигают до дна
Тёмной ночи: синий, зелёный, багровый,
Дымом сплетаются, в воздухе новый

Зарок рождается — клятва без слов,
Ветер стихает, дрожит покров
Мира привычного: грань истончилась,
Сила проснулась — земля содрогнулась.

Звёзды мигают, сбиваясь с пути,
Тени длиннее — не тени, а нити,
Что связывают мир и туман,
Где духи ждут, где открыт обман.

Над костром — дым в форме крыла,
Голос незримый: «Да будут дела…»
Ведьмы склонились, сомкнули ладонь,
Круг замкнулся. Идёт колдовство.

Время замедлилось, замерло в такт,
Эхо веков отзывается в такт.
В зеркале — образы древних сестёр,
Их отраженья ведут разговор.

А на рассвете — лишь пепел и мох,
Да след кошачий у старых ольх.
Роща молчит. Но в глубине корней
Шёпот остался: «Мы ждём новых дней…»

Полночь. Луна — бледный диск в вышине,
Тени срастаются на стене.
Ветер в трубе — не просто стон,
А чей то забытый сон.

В углу, где стынет холодный свет,
Что то шевелится — тайны след.
Часы не бьют, не идут вперёд,
Время здесь — словно оборванный полёт.

Зеркало мутно, в нём нет лица,
Только отблески иного конца.
Кто то дышит за моей спиной,
Но оборачиваться — запрет немой.

Скрип половицы — не под ногой,
Шаги в прихожей… но дом — пустой.
Голос зовёт — не знакомый, не свой,
Зов из глубин, из тьмы неземной.

Свечи пламя дрогнет, мигнёт, погаснет,
В темноте что то ближе подкрадётся.
Шепчут стены: «Ты здесь не гость,
Ты — часть этого мира, где полночь — мост».

Рассвет не спешит, горизонт далёк,
Мир за окном — словно странный урок.
Я замираю, вслушиваюсь в тьму:
«Кто ты?» — тишина отвечает: «Я — ты».

— Опять ты здесь? Уйди, прошу, прочь.
Мне нужен покой, мне не нужен твой дождь.

— Дождь — это слёзы тех, кто видел рассвет,
Кто знал, что ответа на вопрос уже нет.
Останься со мной — я открою секрет.

— Секреты твои — это цепи, обман,
Ты путаешь мысли, сбиваешь с дорог.
Я помню, как было: свет, тишина,
А с тобой — тени, тревога, беда.

— Тень — это след от большого огня,
Без тени не будет и света, пойми.
Я не враг тебе — я часть твоей тьмы,
Та, что шепчет: «Смотри, твори, лови!»

— Творить через боль? Через страх и туман?
Мне хочется ясности, солнечных ран.
Хочу понимать, где конец, где начало,
Где правда, а где твоё покрывало.

— Правда — как ветер: её не поймать,
Она меняется, любит играть.
Зато я даю тебе яркие сны,
Видения, рифмы, миры, глубины.
Сбрось свои цепи — стань чуть безумней!

— Но я теряю себя, растворяюсь в тебе,
Становлюсь отражением в мутной воде.
Мне нужно вернуться к корням, к тишине,
К тому, что когда то казалось во мне.

— Хорошо, я отступлю — на шаг, не дальше.
Но знай: я всегда за стеною, в шкафу,
В полутени угла, в шепоте сна.
Когда станет скучно — зови. Я приду.

— …Я не скажу «прощай». Скажу лишь: «постой».
Может, однажды — но не сейчас, не этой весной.
Дай мне времени без шёпотов, без чудес,
Просто хоть миг, где я — это я, без завес.

— Договорились. Я буду ждать.
В зеркале, в книге, в ночной тишине опять.
Помни: безумие — не враг и не суд,
Оно — твой двойник. Твой странный маршрут.

На окраине, где фонари гаснут до срока,
Стоит дом тринадцатый — в тени, одиноко.
Цифру на воротах плющ полустёр,
А в окнах — ни света, ни жизни.

Но в полночь, когда город спит безмятежно,
В третьем окне загорается свечка небрежно.
И тень промелькнёт за узорной резьбой,
Кто видел — тот знает: не шутит покой.

Я шла мимо раз, шла другой — сердце сжалось,
Дверь сама приоткрылась, словно дождалась.
Шагнула через порог — и сразу поняла:
Здесь время течёт, но не так, как в школах.

В прихожей висят пальто — все по моде минувших лет,
На шляпной подставке — фетр, которому сотни нет.
Часы на стене бьют тринадцать раз подряд,
А зеркало шепчет: «Вернись назад…»

Поднимаюсь по лестнице — ступени считают шаги,
Каждый шаг — как год, каждый шаг — вопреки.
На втором этаже дверь с резным венком,
Ручка холодная, будто с зимним льдом.

За дверью — комната, где всё так знакомо:
Стол, кресло-качалка, камин, фото в раме.
На фото — сама я, но лет на двадцать моложе,
Рядом — женщина в платье, что давно уже сложено.

«Это память, — звучит голос, — не призрак, не бред.
Дом хранит то, что люди забыли на век.
Он не страшен тем, кто умеет прощать,
Он опасен лишь тем, кто боится терять».

Оборачиваюсь — а дом уже тает в тумане,
Фонари загораются, утро встаёт у окна.
Я иду прочь, но знаю наверняка:
Дом №13 ждёт — и помнит меня.

Он приходит, когда город спит,
В час, которого нет в расписании.
Фонари мерцают — то погаснут, то вспыхнут,
А рельсы ведут туда, где время расплылось в дымке.

Двери открываются — без скрипа, без звука,
Внутри — полумрак и сиденья из лунного света.
Пассажиры не платят, не держат билеты,
Их взгляды пусты, в них отблески света.

Я решаюсь войти — шаг, ещё шаг,
Вагоновожатый в плаще, без лица.
«Куда едем?» — шепчу. Он кивает вперёд:
«Туда, где забытое сердце поёт.

Туда, где вчера ещё рядом ты был,
Где смех не исчез, где рассвет не остыл».
Трамвай трогается — рельсы звенят,
За окном проплывают года, как туман.

Вот школа, крыльцо, первый школьный звонок,
Вот парк, где впервые почувствовал срок —
Срок счастья, что тает, как утренний иней,
Но в памяти светит, как знак сокровенный.

Мимо окон — лица, которых нет,
Голоса, что затихли много лет.
Я узнаю их — и сердце дрожит,
Время здесь дышит, а не бежит.

«Остановка „Надежда“», — звучит в тишине,
«Остановка „Прощанье“, „Улыбка в окне“».
Мы едем и едем — круг за кругом,
По петле воспоминаний, сквозь сумрак и гром.

А когда я очнусь — на пустой платформе стою,
Рельсы обрываются в утреннюю зарю.
Трамвая нет. Только ветер шепчет опять:
«Он вернётся в полночь. Ты должен ждать».

Город сумасшедших — фонари без огней,
Переулки шепчут тайны давних дней.
Здесь часы идут задом наперёд,
А прохожий тень свою вперёд ведёт.

Трамваи летают, не касаясь путей,
На площадях танцуют тени людей.
Дождь идёт вверх — к тучам, в синеву,
А облака бегут по асфальту, наяву.

В окнах — лица, что исчезли давно,
Их улыбки бледны, в глазах — темно.
Кто‑то смеётся за спиной, но нет никого,
Эхо повторяет забытое «угу».

На углу газетчик продаёт сны,
В них — миры, где мы не вольны, не вольны.
Монеты — листья, ветер — почтальон,
Принесёт письмо от тех, кто ушёл вон.

Здесь рассвет встречает закат на мосту,
Время путается в старом холсте.
Город сумасшедших, ты мне родной,
Хоть нелогичен, хоть чуть живой.

Он манит, пугает, зовёт опять,
Чтобы в лабиринте себя потерять.
Но я иду — мне не страшно ничуть:
В безумии этом есть своя суть.

Сызмальства с бабулей - по ягодам, по травам,
Мучил сквозь туманы цепкий интерес,
Знахарское дело-кому-то не по нраву,
То не то вскочило, то не тот воскрес.

Но бабуля знала, кто ее наследник-
Дар у внука сильный, как воды родник:
Всякого напоит в зной щемящий летний,
На ноги поставит, кто болезнью сник.

Пролетели годы, бабушки не стало,
Внук один неспешно по траве шагал,
Собирал умело ягоды и травы,
В сборы от болезней всяких превращал.

Дело не простое, даже сесть пришлось-
Оклеветан всуе словно шарлатан,
Давнее теперь-все ж травой срослось,
Кому лихо счастье, а кого в капкан.

Снова в город пыльный, в старую квартиру,
У подъезда - очередь из страждущих людей,
Лечит знахарь верно, непонятной силой,
Расчищает храмы от хвори и смертей.

Туман клубится у ворот —
Дом стоит, где время спит.
В окнах — отблески давних лет,
Кто-то в зеркале давно глядит.

Ступеньки стонут — не ногой, не ветром,
В коридоре — шаги, но нет никого.
Часы застыли на безмолвном рассвете,
А маятник качается всё равно.

«Кто здесь?» — я выдохнула. Лишь эхо в ответ:
«Здесь были все… и тебя здесь нет».
Пальцы скользнули по раме резной —
Портрет оживает: взгляд ледяной.

В библиотеке — книги без букв,
Страницы шепчут, но не дают суть.
На полу — след, будто кто-то сидел,
Но стул отодвинут, и тени густы.

Из подвала доносятся давние песни,
Слов не разобрать — только дрожь по спине.
Свеча дрожит, гаснет в кромешной темени,
Кто‑то дышит за плечом — в тишине.

Я кинулась к двери — она не поддается,
Ручка тает в руке, как иней в реке.
Голос внутри: «Ты уже не спасёшься,
Ты теперь — часть этого дома, навек…»

Рассвет пробился сквозь ставни кривые,
Дом молчит, как молчал веками.
Я смотрю в зеркало — там не я,
А тот, кто когда‑то звал сюда… сам себя.

В мире подлунном тысячи зеркал,
Но мало света, чтобы стать беспечней.
Лишь отраженья, что собой являл,
Сквозь призму боли, мир - душе предтеча.

В глазах чужих читаешь отраженье,
Своих тревог, сомнений, прошлых ран.
Покой в них ищешь и успокоенье,
Но видишь лишь полу-разбитый, храм

А эти зеркала как цепи, держат,
Приковывая к прошлому, к грехам.
И разум, словно пойманный надеждой
Не находя ни истин, ни ашрам...

А где-то там, за гранью отражений,
Есть мир иной, где истинный рассвет.
Где нет зеркал, но есть твои стремленья,
Где ты – не тень, а яркий, чистый свет.

Там нет нужды искать себя к другому,
Там мудрость льётся из глубин сердец.
И каждый встречный – друг тебе, не злому
Искателю, алкавшему конец
Страданий, боли, вечного боренья.
Там просто есть, свободен и любим.
Там свет не гаснет, вечно с каждым вровень,
И ты с собой, другой, и ты – один.

Но эта мысль, как призрак, ускользает,
В сетях зеркал, где свет погас навек.
И сердце вновь печалью обжигает,
Забыв, что путь к свободе – человек.

Мы сошлись на зловещий бал к Сатане.
Шёпот теней тонет в мёртвой тишине.
Под ним трон, воздвигнутый из костей;
В благоговейном страхе застыл сонм гостей.
Без Сатаны люд, видать, лишь слезами живёт;
Во тьме день и ночь моего прихода ждет.
Бога славят, меня же повсюду клянут;
Почему за мной по пятам они всё же идут?
Я не стал их пугать — лишь шепнул: «Пришла чума».
И в тот миг на замок заперла их дома тьма.
Кто-то любимых не поцеловал — кого-то смерть унесла;
Все разбежались, как мыши, пред тенью зла.
Бал окончен; во тьме ухмыляется Сатана.
Он и пальцем людей не тронул — а повсюду раскрылась вина.
Чуть качни этот мир — и слетают личины добра;
И под ними является истинный лик — оскал греха.