Мистика и эзотерика

А предательство..
Режет- Больно!
Убивает веру- в хорошее!
Океан волнует, ревёт!
Ведь вода-
Может ложь, предчувствовать.
Почему забурлил океан?
И теченья его схлестнулись?
Потому- что, Русалку его
Оскорбили и обманули.
Потому- что, глаза у неё,
Зеленее тины морской
А покрыты они- слезой
Пеленой и соленой водой...
Её розовый, цвет волос
Что заря, ей дарила когда-то
Потускнел, не расчёсан- он
На скале сидит....
Словно- Статуя.
Взгляд пустой
И надежды- нет...
А ведь верила, поцелуям
И поверила сильным рукам
Обещали, что скоро будут.
Ну а сам, уехал и нет...
Не видать корабля
В просторах...
Не любовь, то видать была
Так.. Игра....
Среди синего моря.
Для неё, он ведь был-
Весь мир!!!
И улыбка его- пленила..
И волшебное сердце её
Своей мягкостью- покорила!
Ничего нет, страшнее вранья
От него, так пусто внутри!
И жемчужины
Медленно с глаз...
Ударяясь скатились в низ..
И пошли они,
Прямо на дно,
Где сокровища-сундуками!
Это слёзы...
Души- С колдовством...
У Русалки-
Жемчугом... Стали.....

Словно бы кого-то не хватает...
Важного кого-то эй ты где?
Гадость белая вот-вот уже растает
Напиши утешь что не в беде

Что ты просто в хлопотах домашних
И не до стихов увы пока
Напиши избавь от мыслей страшных
Пара дней а словно бы века...

Под лунным светом, где мерцает тень,
В старинном замке, где поют ветра,
Блуждает он, как призрачная тень,
Бессмертный дворянин, чья ночь – сестра.
Его душа – как древний манускрипт,
Хранит секреты, что не знает век,
И в каждом взгляде – вечный лабиринт,
Загадка, что не разгадать вовек.

Он помнит времена, когда заря
Лишь начинала золотить холмы,
Когда покой земной, сгорая, зря,
Не ведал боли собственной зимы.
Его глаза – два изумруда в тьме,
В них отражается прошлое, как сон,
И скорбь, что вечно бродит по земле,
Оставила в душе глубокий стон.

Веками он скитается один,
Среди теней и призрачных картин,
Ища покой, спасение, приют,
Но лишь забвенье сердце обретет.
Его судьба – безжалостный удел,
В ночи и вечной мглы подлунный плен.
Он – вечный страж, чья скорбь не знает мер,
Застывший в прошлом, позабытый всем.

Святой сатир

В предутренней млади,
Во сумерках лет,
Морщинистой глади
Глаз синих обет,
Заблудший пристанник,
Забывший потир, —
Всегда ему данник, —
Свят старый сатир;
Веселая флейта, —
Свистящий фонтан,
Задумчиво млеет
Отставленный пан.
Сын темных материй,
Земли и нутра,
Оргийных мистерий,
Чья сладость остра;
Рога — поминанье
Хтонической тьмы,
Животного званья
И мифа тюрьмы,
Взгрустнулось природе,
Рычит чернобог,
Забыли в народе,
Что пан — ЖИЗНИ бог.
Буравит язычник, —
Древнейший видок, —
Как духа опричник
В сталь лист утолок,
Комфорта удобства
Убили уют,
Раж жажды господства
Сломил уз приют,
Дни райских веселий,
Увы, сочтены,
Лишь вой менестрелей
У плача стены.
Расхристаны свойства
На сытую спесь,
Обрушено збройство
О пошлую грезь;
Навек, на столетье
Похерен удел,
ПанГеи трагедья:
Надел опустел,
Тишь нежити гложет
Живой мадригал,
Смерть вето наложит
На тел ареал.
/АК/

Михаил Врубель / "Пан" (1899 ).

Мне- Дракон...
Решил сделать- подарок..
На моё,
День рожденье в марте:
Пригласил полететь-
В Японию...
В этот день
Расцветает- Сакура!
Красотой, сады изумительны!
Я ведь,
Розовый цвет- обожаю!
Полетели,
Мы с ним- стремительно!
Так летели,
Что крылья дрожжали!
Ещё с неба,
С зарёю розовой
Открывался, на гору вид:
Фудзияма стояла гордою,
Неприступной горой- манив!
И увидив, сады-
Как из сказки,
Что дыхание, перехватило...
У Дракона...
Дыхание- огненное!
Сразу махом
Сошло- на ивы....
Красота и его поразила!
Зелены глаза его стали!
Вот какую,
Имеет силу-
Над Драконами-
Сад с цветами!!
Мы вдыхали,
Цветы- дикой вишни!
Розоватая пыль слетела
И на волосы
Нежной вуалью...
С розовинками и осела!!!
Двое суток,
Мы с ним наслаждались
Засыпая под красотою...
А потом...
И домой, собрались
Дома дел,
Ведь у нас-С горою!!
Мы взлетели
Над розовым садом
День рожденье,
Моё- прошло!!!
Мне дракон подарил
На праздник:
Океаны, вишнёвых цветов!!!!!!

Он шёл лесом, через то́пи,
Шёл из пепельных земель.
Позади остались ко́пи -
Рудокопов цитадель.

Там, в глубинах тёмных залов,
В паутине катако́мб,
В бездне сумрачных каналов,
Поражённых древним злом -

Обитают дети ночи -
Чьи во тьме белеют о́чи.
Шёпот их и голоса -
Заменяют тьме глаза.

Тьма хранит свои секреты
Здесь в незримой глубине.
Здесь давали злу обеты -
С ним самим наедине...

И теперь он шёл под солнцем,
Шёл в сиянии луны.
Оставаясь незнакомцем,
Чьи мотивы тайн полны...

Я возьму себе, что хочу!
А что взять не смогу — наколдую...
О чём думаю — заполучу,
Притяну, пришепчу, причарую.

Прикажу воплотиться в реальность!
Силы света помогут и тени
Из астральных миров, виртуальных,
Из фантазий и сновидений...

Как сказала, по-моему, будет:
"Ключ-замок". Исполнено станет!
Пожелаю чего — раздобуду...
И гора на пути не встанет!

К биточкам толстеньким подбираешься,
вилкой в них нацеливаешься,
а они тебе голосами умирающих:
мы почти у цели,
помоги нам, брат,
преобразиться, перейти на следующий уровень
И ты уже обеду не особо рад,
уже думаешь: вот был бы гуру,
он бы тебе объяснил,
растолковал эти ужасы
И раньше-то мир не особо был мил,
а теперь просто голова кружится

***

Сегодня снова в море выходил
И любовался солнечным закатом,
Пока собачий вой не разбудил.
Мой сон пропал, не велика утрата.
На завтра снова кэп назначил час,
Выходим в море в полночь на заданье.
И я обязан выполнить приказ!
Не будет никакого оправданья.
Корабль свой из бухты вывожу,
Ложусь на створы, это не задача.
Я в море силу духа нахожу
И верю командиру, не иначе.
Форштевнем разрезаем Океан
И волны нам желудки промывают,
Всем нам с рожденья флотский статус дан,
А флотские друг друга не бросают.
Вот снова я любуюсь на Восход
И курсом с краем Солнышка сверяюсь:
"Мой кэп, через минуту поворот!".
Но воет Пёс, я снова
просыпаюсь.
Я снова пропускаю поворот.
Быть может, Пёс меня
оберегает?
За поворотом, что там меня
ждёт?
Должно быть, только Он об этом знает.
08.02.2018

ПРОТОРАССКАЗ №10
***
Темнота стояла рядом с каждым и смотрела на всех, как будто спрашивала:
— Позвольте и я с вами! Этот спектакль всегда нравился.

От волнения, "позволят или нет", Темнота закрыла глаза
и тогда свет распахнул свои ресницы.
Они ложились лучами на бархат занавеса.
И вот уже Темнота сама смотрела на сцену множеством глаз.
Дышала каждой грудью как своей.

В зал вошла Тишина.

Темнота знала, что когда горит хоть одна свеча в зале, Тишина не видит её, и от того её наблюдение было так занятно и увлекательно.
Каждый взгляд, каждый вдох, каждый стук сердца теперь вмещался в неё.
И тишина да, да и даже сама тишина тоже была частью Темноты.
Ложе всего театрального зала было занято, её главный зритель уже пришёл на спектакль.
-----
Он сидел в кресле.
Номер места и ряд уже исчезли, они становились не важны когда начиналось другое.
Слева кто то дышал.
Вдох. Выдох.
Вдох. Выдох.
Справа шуршал шёлк, когда он прикасался к каждому кто был рядом.
Кашель сзади погрузил его в глубоко курящего человека и он ощутил как трудно дышать.
Темнота впитывала всё, звуки, запахи, тишину, и наполнялась Духом, который прибыл к театральному представлению.

Сцена была пуста.
Занавес тяжёлый, бордовый, как старая густая кровь.
Свет уходил со сцены по одному.
Лампочка за лампочкой гасли, пока не осталось то, что сочилось из под кулис.
Был ли это свет, не понятно, потому что понять уже желалось другое.

И тогда началось. Не спектакль - другое.

Сначала он почувствовал себя.
Слишком остро.
Слишком громко внутри.
Свои руки на подлокотниках.
Своё дыхание — оно как будто было не своё, сбивалось, ровнялось, сбивалось снова.
Свою шею — напряжена, ждёт.
Затылок колючим комком и говорил: «Я здесь. Я смотрю. Я один».
Он верил этому.
Всегда верил.
Раньше.

А потом занавес дрогнул.
Как сквозняк.
Просто дрожь ткани, как будто кто-то с той стороны выдохнул.

И в этот выдох он провалился.
---
Сначала — девушка слева.
Её дыхание перестало быть звуком — стало, ощущением, вкусом.
Солёным, чуть горьковатым, как миндаль.
В нём было ожидание — не его, её ожидание, другое. Женское.
В нём был вчерашний день, который не отпускал, и завтрашний, который пугал.
И всё это смешивалось с тем, как она сжимала программу в пальцах
— он вдруг почувствовал бумагу, её пальцы, её страх опоздать куда-то, где её не ждут.
Он отдёрнулся.
Испугался.
Но было поздно.
---
Справа шёлк оказался не шёлком — кожей.
Женщина в бархатном платье, и платье было тяжёлым, как её усталость.
Она пришла сюда, чтобы забыть.
Чтобы провалиться в чужую историю и не выныривать до конца.
Но внутри неё жила другая история — своя, густая, как патока, и он увидел её краем, ощущением:
мальчик, который не звонит,
мужчина, который не смотрит,
зеркало, в которое страшно смотреться по утрам.
Она улыбнулась темноте.
Улыбка была натянутой, искусственной, резиновой.
Он почувствовал ботэкс её губами.
---
Сзади кашлянули снова. Старик.
И в этом кашле был целый век.
Хрип, в котором оседала табачный дым,
скрип половиц,
запах лекарств,
одиночество такой плотности,
что его можно было резать ножом.
Старик не ждал чуда.
Он пришёл "умереть на два часа" — забыться, стать чужим, перестать быть собой.
Но он не знал, что даже его кашель — уже событие.
Уже дрожь воздуха.
Уже часть того, что сейчас случится.
---
Потом были другие.

Мальчик в третьем ряду, который смотрел в телефон, и внутри него гулял ветер — пустота, которую нечем заполнить.
Девушка у прохода — она пришла с подругой, но подруга была не здесь, подруга была в сети, а девушка сидела и чувствовала, как тает вечер, как тает надежда, как тает она сама.
Мужчина в первом ряду — лысый, сытый.
Внутри него было железо.
Холодное.
Гладкое.
Он давно не чувствовал ничего, кроме чисел, и сейчас сидел и ждал, когда его развлекут.

Все они. Каждый.
Сгустки.
Эманации.
Живые.

И всё это витало в воздухе между креслами, над головами, под потолком, где темнота была гуще, чем в зале.
Впитывала и наполнялась.
---
Он не понял, когда перестал быть собой.
Может, в тот миг, когда занавес качнулся сильнее.
Может, когда свет на сцене изменился, стал тускло-жёлтым, как старая лампа в комнате, где умер кто-то родной.

Он вдруг оказался везде.

В солёном дыхании девушки.
В тяжёлом бархате усталой женщины.
В хрипе старика.
В пустоте мальчика с телефоном.
В железном холоде успешного мужчины.

И все они оказались в нём.
Коктейль смешивался сам.

Слеза соседки упала внутрь — и стала солёной основой.
Усталость женщины легла вторым слоем — густым, как ликёр.
Кашель старика взболтал всё — резко, хрипло, до дна.
Пустота мальчика стала сосудом, добавила прозрачности — такой, что видно насквозь.
Железо мужчины, охлаждало огненный жар "напитка".

И в этот коктейль, в эту густоту, в это общее, шагнул кто-то.
Само пространство которое было везде, между.

Оно смотрело на сцену их глазами — всеми сразу.
Оно слушало тишину ими — каждым ухом отдельно и всеми вместе.
Оно чувствовало их кожу — и кожа была одна на всех, огромная, живая, граница целого.

Спектакль шёл. Кто-то говорил со сцены. Кто-то двигался в свете.
Но это было неважно.

Важно было то, что ОНО смотрело.
Единое, целое. С интересом. В каждого.
То, что рождается только в зале, только в темноте, только когда сто человек забывают, кто они, и становятся одним существом с сотней сердец.

Он был этим существом.
И оно было им.
---
А потом свет. Зажгли.
Ярко. Безжалостно. Сразу.

Кресла заскрипели.
Девушка заморгала, вытирая глаза, быстро, чтобы никто не увидел.
Женщина в бархате поправила платье.
Старик закашлялся уже по-настоящему, сухо и больно.
Мальчик сунул телефон в карман и пошёл к выходу, не глядя по сторонам.
Мужчина надел обратно своё железо, броню, как пальто.

Они расходились. Растворялись. Становились собой.

Он сидел.

Внутри ещё плескалось.
Горькое. Солёное. Сладкое. Прозрачное.
Коктейль из ста чужих жизней, которые только что были его жизнью.

Он попытался поймать хоть одну ниточку — девушку, старика, мальчика.
Но они уже ушли.
Стали чужими.
Разбежались по своим темнотам.

Остался только привкус.
На языке. Под веками.
В том месте, где кончаются мысли и начинается что-то другое.

На улице было холодно. Осень. Фонари жёлтые, как тот свет на сцене.
Он шёл и не знал, один он или нет.
Сзади кто-то кашлянул.
Он обернулся
— никого.
Только листва, только ветер, только тишина.
Которая шла следом, чуть справа, сзади.

Тишина улыбалась и знала что темнота любуется ею.
И в этой улыбке всё ещё плескался зал.

-------
Проторассказы
— не совсем рассказы, а точнее совсем не рассказы.
        Это пазл-загадка.
Это тексты погружение в ваши личные эмоции, это живая эмпатия, очищенная от сюжета, смысла и ролей.

как тебе?
Поделись ощущениями,
как бы ты назвал(а) его?

Буду признателен если поделитесь ссылкой на проторассказ с друзьями знакомыми.
Для изучения стиля требуется ваш Ви̌͌д̓̈ сб͚ͥоͯ̚кͮͭу.

Милый дом, тёплый дом.
Как уютно мне в нём!
Сколько праздничных дней
И кошмарных ночей,
Сколько лет, сколько зим
Я живу в нём один,
На своём берегу
Я покой берегу.
В нём на тысячи бед
Уготован ответ.
А снаружи – капкан.
А вокруг – ураган.
Лавой солнечный свет
Обжигает... О нет!
Я едва сделал шаг
За порог и – иссяк,
Я споткнулся, упал,
Я погиб и пропал.
Как же больно кругом!
Я спасаюсь бегом,
Я хочу снова в дом!
В дом родной, на кровать.
Где легко умирать.
_______________________
Написано по мотивам рассказа Монтегю Холтрехт "Тепло родного дома" из книги «Таящийся ужас»

ИЗ РЕГИСТРАЦИОННОЙ КНИГИ КОРОЛЕВСКОГО ГОСПИТАЛЯ БЕТЛЕМ
Том XXIV, лист 312. Запись от 19 марта 1869 г.

Клиническое отделение для душевнобольных преступников

Субъект: Алис Джейн–Доуэлл (Alice Jane–Dowell).
Возраст: 17 лет от рождения (4 мая 1852 г. р.).
Дата поступления: 19.03.1869 (00:15) под конвоем.

Обстоятельства направления:
Госпитализирована по настоянию опекуна после «внезапного припадка буйства».
Согласно полицейскому протоколу, нанесла опекуну увечье. Сам опекун от дачи показаний отказался, ссылаясь на «стыдливость и семейное положение».
Обнаружена на месте происшествия с ножницами в руках.

Диагноз:
Monomania cum hallucinatione nocturnae. Помешательство на почве перенесённого насилия (verisimilis ex abusu). Сознание фрагментировано, полностью поглощено галлюцинаторным циклом деструктивного толка.

Характер припадков:
Ночные страхи, счисление, вербигерация, сенсорная инверсия, каталептический ступор, перцептивные искажения.
Наблюдается выраженный диалогический галлюциноз: субъект игнорирует присутствующих, отдавая предпочтение вербальному контакту с невидимыми собеседниками.

Особые приметы:
I. Левое предплечье: cicatrix (рубец) зубчатого типа, антропоморфного происхождения. Стадия эпителизации: завершена.
II. Область локтевого сгиба: несанкционированная пигментация в форме трилистника (Trifolium). Дефект нанесен кустарно, предположительно — собственноручно.
III. Верхние конечности: множественные гематомы различной степени давности; глубокие циркулярные борозды у основания кистей (следствие длительной фиксации).


Семь, двенадцать, тридцать девять -
Просто числа, ну и что?
Подсчитать или измерить?
Сорок шесть, семнадцать, сто.

След от тени не остался -
Потому что ноль, шесть, пять.
Кто нашёл - тому достался,
Не ленись и ты искать!

Семь, четыре, тридцать восемь -
На поверхности ответ.
Побеждает лето осень,
Тень кусает хищный свет.

Шесть полос, четыре точки -
Не бывать такой цепочке.
Не узор и не орнамент -
В форму замкнутый регламент.

Две триа́ды, крест, пента́льфа -
Достоверный документ.
Сигма, бета, семь, шесть, альфа -
В уравнении сегмент.

Семь, двенадцать, тридцать девять -
Просто числа... Или нет?


Прогноз: Сомнительный. Без устойчивой ремиссии. Пациентка не осознаёт болезненности своего состояния. Фиксация на травмирующем опыте препятствует терапевтическому контакту.

Режим содержания: одиночная палата, усиленный контроль.


Из цикла «Алиса – Тени на стене».

Так диковинно, правда:
Проснуться в поту и понять,
Что живёшь не первую жизнь
И уже приходилось сгнивать.

Но вчера ещё было утро,
И повозки гремели вдали.
Слишком сыро и слишком громоздко
Нависали дождливые дни.

Я стояла другим человеком
Посреди мастерской, вся в пыли.
Пахло странно, почти незнакомо,
Но мне не хотелось уйти.

Я стояла и знала: я дома
В этой серости улиц, в грязи.
И сновали в рванье, в балахонах
Люди, бегущие от нищеты.

И казалось, что завтра не будет,
Ведь вокруг голодают и мрут.
От проказы, холеры и тифа
Не спасают ни темнота, ни уют.

Но не всё было так уж и плохо,
Ведь поля были полны травы.
И касалась руками тревога,
И дрожала безумно в груди.

Но улыбка летела сквозь стены,
И пахло цветами в пыли.
И бежали глаза, и касались руками
Стебельков, и ростков, и груди.

И было то счастье мне очень знакомо,
Как жёлтых цветков аромат.
Я вдыхала и видела свору,
Дворовую свору собак.

Они шарили в поисках пищи,
У меня же был полный голяк.
Я стояла и помнила жизни,
И было всё так...

Словно нужно прожить их,
И, проснувшись в поту,
Знать: были разные жизни,
И в этой я снова живу.

Он слушал соловья и оживал:
Кровь наполнялась звуком постепенно.
Ложились блики музыки на стены,
И не болела больше голова.

Мелодия, воздушна и чиста,
Вливалась сквозь окно в худое тело,
И становилось на свои места,
Всё то, что отгорело-отболело.

Прошедшее чужим казалось сном.
Он брал в ладони трепетные трели, --
Они, подобно бабочкам, летели
На свет, который пробуждался в нём.

Я чувствую жар на своих лопатках,
Там перья из пламени рвутся в полёт.
Вся жизнь уместилась в коротких отгадках,
Но сердце стучит и зовёт лишь вперёд.

Сгорает одежда, но тело не тлеет,
Я стала стихией, я стала огнём.
И ветер попутный мне угли развеет,
Напомнив о прошлом, забытом и злом.

Шагаю во тьму, освещая дорогу,
Следы оставляя из пепла и слёз.
Не верю ни чёрту, ни старому миру,
А верю в сияние огненных грёз.

Что ждёт впереди? Пустота или вечность?
Обрыв или новый, неведомый взлёт?
Несу за спиной свою безупречность,
И пламя моё никогда не умрёт.

В бреду, ещё не то сморозишь!
И раз уж хворь даёт карт бланш
Будь наблюдателем, исследуй
Подобных случаев предмет.

И погружаясь в нечто думай,
Анализируй и считай
Барашков, слоников и вскоре
Отключишь мыслей монитор.

И продвигаясь в тень сознанья
Во что бы то ни стало бди!
Закрой глаза и ты увидишь
Всё, что увидеть ты не мог.

И растворятся все преграды
И позабудутся дела
И обязательства, тревоги
Отстанут в этот раз совсем.

Хватай за хвост свою комету
И ни за что не отпускай
В осознаности будь, как в танке
И это чувство преумножь!

Конец эпохи разума,
Последняя весна...
Гриб ядерный раскроется,
Исчезнут облака.

" Горячий ветер" -невидимый огонь,
Сметёт " Парсу ",
И пеплом,
( Парса - Персия , грек.)
Накроет всю страну.

Другой отчёт во времени,
Другой закон - оков,
Дождь кровавым семенем,
Из чёрных облаков.

Засуха и голод,
Мор большой , война,
Короткая и холод,
В пустыне навсегда.

Кто за всё в ответе?
Не стоит и гадать,
Пять пальцев в амулете,
Где два больших на ряд. ( Рука Мириам)

Гало светит над Всевышним, олицетворяя нимб,
Как красивое затишье перед ливнем страшных грёз.

Витилиго стало гуще, облако теперь везде!
В поднебесье вьются птицы, разгоняя белый шум.
НЛО не видно больше, и закрыто всё тайгой.
И химтрейлы — лишь дорожки кокса для Всевышнего даны.
И Попай шпинат свой ищет, чтобы землю превозмочь.

Полимерные волокна оседают на ногах.
Алюминий на всех стёклах, и зашторены дома.
Из посёлка слышны крики, и на дереве — нога.
Боль фантомная настигла или просто страх судьбы.
Это заговор, наверно, но они везде, повсюду.

Видят всё — куда иду.
Мне чуть хуже от погоды — отдохнуть я не могу!
Надо с силами собраться и идти вперёд к реке.
Там землянка есть чуть дальше, там я спрячусь от людей!
Там незрячие лишь плачут, а глухие там поют.
Там её не видно — там меня ведь не найдут!

Если вдруг они вернутся!
Если вдруг они следят!

Я не дам им обернуться — я найду свой дом опять.
Лишь землянка меня скроет, и не попаду к врагам!
Топь повсюду есть забвенье — но я поглощаюсь в ней.
И на опыты прозренья я не попаду к ним в дом!

Издеваются, Иуды!
И иллюзия резиновой руки мне напоминает чудо — будто ноги не мои!

Я дойду — в землянку лягу.
В сноподобном состоянии я узнаю, кто вверху!
И договорняк не скроют!
Я узнаю, я найду!

Вдруг земля разбита в соты!
Вдруг колонизирован весь Марс!
Вдруг кикимора в поводьях знает, как найти напас!

Не найдут меня отныне, пусть боятся, чудаки!
Мне в землянке будет лучше — там спасение в тени!

В лесу на болоте шишига живёт,
Она там скучает и песни поёт,
А кто зазевался, того в камыши,
Скорей от болота убраться спеши.
Шишига проворна, шишига умна,
Коварства и злости шишига полна.
Ты слышишь шуршание? Вот и она,
Гулять не ходи никогда дотемна.

Ш-ш-ш, слышно в тиши,
Ш-ш-ш, стой и не дыши,
Ш-ш-ш, назад не смотри,
Ш-ш-ш, услышал – беги.
Услышал – беги…
Услышал – беги…
Услышал – беги…

Кожа холодная, руки сучком,
Горбатая сущность не явится днем,
Охапка зелёных, косматых волос,
Запах лишь тины ветер принёс,
В воду утащит, задушит хвостом,
И не найдутся останки потом.

Ш-ш-ш, слышно в тиши,
Ш-ш-ш, стой и не дыши,
Ш-ш-ш, назад не смотри,
Ш-ш-ш, услышал – беги.
Услышал – беги…
Услышал – беги…
Услышал – беги…

Окна твои закрыты –
Ты хочешь меня избежать,
Но во снах твоих образы скрыты –
Того – что нельзя удержать...

Тебя не укроют ни стены,
Ни стекла цветных витражей –
Ты та, кого выбрал демон –
Новою жертвой своей.

Из ночи холодной и тёмной
Войду я в твой дремлющий дом.
Из тебя беззащитной и сонной
Вырву сладостный, медленный стон.

До рассвета я буду играть –
С телом твоим и душой.
Не в силах сбежать и кричать,
Ты безропотна будешь со мной.

А затем я оставлю тебя –
Обнажённой и жалкой в постели,
Где ты стала моей навсегда,
Где часы как секунды летели...