Жуковский и Пушкин

Настоящий друг никогда не уйдет, не предаст ни при каких обстоятельствах. Если Бог даровал тебе такого друга – цени.
Таким другом у Александра Сергеевича Пушкина стал Василий Андреевич Жуковский. Он действительно был духовно близок поэту, стал для него ангелом-хранителем в его нелегком пути, как мог оберегал и пытался спасти. Он был старше Пушкина на шестнадцать лет.
Жуковский один из первых заметил в Пушкине необычайный дар, который нужно беречь и направлять на правильный путь. Вот что пишет он в письме к П.А. Вяземскому от 19 сентября 1815 года: «Я сделал еще приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Царском Селе. Милое, живое творенье! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это надежда нашей словесности. Боюсь только, чтобы он, вообразив себя зрелым, не мешал себе созреть! Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастет». Вот она настоящая литература, которая не содержит в себе ни зависти, ни соперничества. Талантливый человек служит своим талантом и Богу и своему отечеству. Литераторы того времени понимали это и значение Пушкина как поэта для России. Благодетельно оказывали ему должное внимание, служили опорой.
Когда Пушкин находился в ссылке Михайловском, и были некоторые волнения из-за декабристов, Жуковский советует поэту в письме от 12 апреля 1826 года: «Что могу тебе сказать на счет твоего желания покинуть деревню? В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать [для тебя] в твою пользу. Всего благоразумнее для тебя остаться покойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы. Дай пройти несчастному этому времени. Ты ни в чем не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Ты знаешь, как я люблю твою музу и как дорожу твоею благоприобретенною славою: ибо умею уважать Поэзию и знаю, что ты рожден быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России. Но я ненавижу всё, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть всё зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не дает им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанес вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать. Талант ничто. Главное: величие нравственное. — Извини эти строки из катехизиса. Я люблю и тебя и твою музу, и желаю, чтобы Россия вас любила. Кончу началом: не просись в Петербург. Еще не время. Пиши Годунова и подобное: они отворят дверь свободы».
В письме от 9 августа 1825 года: «Прошу не упрямиться, не играть безрассудно жизнию и не сердить дружбы, которой твоя жизнь дорога. До сих пор ты тратил ее с недостойною тебя и с оскорбительною для нас расточительностию, тратил и физически и нравственно. Пора уняться. Она была очень забавною эпиграммою, но должна быть возвышенною поэмою. Не хочу по пустому ораторствовать: лучший для тебя оратор есть твоя судьба; ты сам ее создал и сам же можешь и должен ее переменить».

В 1834 году император присвоил Пушкину придворное звание, чтоб допустить поэта к архивам. Это было важно для написания исторических произведений. Разумеется, высшее звание не могли ему дать только потому, что он был поэтом. Мы знаем, что самого Пушкина мало волновала государственная служба. Но, по обыкновению своего характера, он вспылил и подал в отставку. На что Жуковский отреагировал очередным письмом, чтоб призвать поэта к благоразумию.
Жуковский был посредником между императором и поэтом. Он передает слова царя: «Я... дам ему отставку. Но в таком случае все между нами кончено». И в письме от 3 июля пишет: «А ты ведь человек глупый, теперь я в этом совершенно уверен. Не только глупый, но еще и поведения непристойного: как мог ты, приступая к тому, что ты так искусно состряпал, не сказать мне о том ни слова, ни мне, ни Вяземскому, — не понимаю! Глупость, досадная, эгоистическая, неизглаголанная глупость! Вот что бы я теперь на твоём месте сделал: я написал бы к нему прямо, со всем прямодушием, какое у меня только есть, письмо, в котором бы обвинил себя за сделанную глупость, потом так же бы прямо объяснил то, что могло заставить меня сделать эту глупость; и всё это сказал бы с тем чувством благодарности, которое государь вполне заслуживает».
Пушкин послушался Жуковского и написал графу Бенкендорфу с просьбой об отмене отставки. Впоследствии Жуковский будет сожалеть об этом. Возможно, это спасло бы поэта. Но спасло ли это на самом деле?
В письме от 6 июля Пушкин пишет: «Я, право, сам не понимаю, что со мною делается. Идти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие — какое тут преступление? какая неблагодарность? Но государь может видеть в этом что-то похожее на то, чего понять всё-таки не могу. В таком случае я не подаю в отставку и прошу оставить меня в службе. Теперь, отчего письма мои сухи? Да зачем же быть им сопливыми? Во глубине сердца своего я чувствую себя правым перед государем: гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой становится связаннее и холоднее. Что мне делать? просить прощения? хорошо; да в чем? К Бенкендорфу я явлюсь и объясню ему, что у меня на сердце, — но не знаю, почему письма мои неприличны. Попробую написать третье».
Но и самая драматичная ситуация, которая привела поэта к гибели – была задета честь жены поэта. Пушкин защищал не себя. Жуковский и здесь вмешался в обстоятельства дела и пытался его спасти. Письмо от 9 ноября 1836 года: «Итак, есть еще возможность всё остановить. Реши, что я должен отвечать. Но ради Бога одумайся. Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления».
Жуковский призывал поэта молчать о дуэле. Если все останется в тайне, то никакого бесчестия и не будет. «Эта тайна хранится теперь между нами; нам ее должно и беречь. Прошу тебя в этом случае беречь и мою совесть». Но порой это очень сложно сделать даже умнейшим людям.
Вышло так, что поэт спровоцировал Дантеса выйти на дуэль, так как специально говорил об этом при дамах, чтоб его тем самым унизить. Честь Натальи Николаевны была защищена, но какой ценой.
Не услышал, к сожалению, поэт тихого голоса здравого смысла. Не услышал и не смирился.
Но легко судить обычному человеку. От бесов, от их коварства, никто не защищен. Вот говорят некоторые, если человек исповедует православие или такой умный, то отчего он совершает такие глупости? Но они ведь такие же люди со своими эмоциями и нервами, болезнями, грехами и прочими недостатками. А талантливых людей бесы еще больше мучают, вдвойне.
Поэтому осуждать легко. Особенно, когда все хорошо в жизни. Но лучше не осуждать и жить с людьми в мире. С врагами тяжелее, тем более, если они делают тебе подлости. Без смирения не выжить.
Настоящий друг не уйдет. И какое это счастье, когда он есть и пытается тебе действительно искренне помочь. А услышим мы его или нет, не пройдем ли мимо, зависит от нашего упрямства или гордости.